Зло - Виктория Э. Шваб

«Эвер».

XXIII

Десять лет назад

Локлендский университет

– А почему «Эвер»?

Вопрос задал сидевший по другую сторону стола Виктор. Эли только что умер. Виктор только что вернул его обратно. Они устроились в баре в нескольких кварталах от своей квартиры, ликовали от выпивки (по крайней мере, Виктор ликовал) и радости от того, что выжили после тяжелого обострения идиотизма. Вот только Эли чувствовал себя странно. Не плохо, просто… по-другому. Отстраненно. Он пока не понимал, в чем дело. Однако чего-то явно не хватало: он ощущал пустоту, хоть и не мог распознать ее форму. Физически (а наверное, это было важнее всего, если подумать) он чувствовал себя хорошо, неизменно хорошо, подозрительно хорошо, если учесть, что какое-то время сегодня он был бездушным объектом, а не живым существом.

– В каком смысле? – спросил он, отпивая пива.

– А вот в каком, – объяснил Виктор. – Ты ведь мог бы выбрать любую фамилию. Почему ты выбрал «Эвер»?

– А почему бы и нет?

– Нет, – возразил Виктор, размахивая бокалом, – Нет, Эли. Так не бывает!

– Как «так»?

– Бездумно. У тебя наверняка есть причина.

– Откуда тебе знать?

– Потому что я знаю тебя. Я вижу тебя насквозь.

Эли провел пальцами по кругу из конденсата от пивного бокала на столе.

– Не хочу, чтобы меня забыли.

Он произнес это так тихо, что даже сомневался, услышит ли его Виктор за шумом бара, но тот стиснул Эли плечо. На секунду его лицо стало очень серьезным, но потом он опустил руку и снова откинулся на спинку стула.

– Вот что я тебе скажу, – заявил Виктор. – Ты помни меня, а я буду помнить тебя, и так мы не будем забыты.

– Дерьмовая логика, Вик.

– Безупречная.

– А что будет, когда мы умрем?

– Значит, не станем умирать.

– Тебя послушать, так обмануть смерть проще простого.

– У нас это чертовски хорошо получается, – жизнерадостно объявил Виктор и поднял бокал в тосте: – Будем жить вечно – форэвер!

Эли тоже поднял бокал.

– Чтобы нас помнили.

Они чокнулись, и Эли добавил:

– Всегда… форэвер!

XXIV

За два с половиной часа до полуночи

Бар «Три вороны»

Доминика Рашера жизнь изломала. В буквальном смысле.

Большая часть костей в левой половине его тела – в той, которая оказалась ближе к мине, – была на штифтах или винтах, или заменена искусственными, тело под одеждой покрывали шрамы. Его волосы – три года коротко стриженные по военным стандартам – отросли и свисали неровными прядями на глаза, один из которых был стеклянным. Смуглый, широкоплечий, со слишком ровной осанкой, чтобы слиться с завсегдатаями этого бара – несмотря на все это, он был явно сломлен.

Эли не нуждался в досье, чтобы это узнать: это было видно по тому, как мужчина подошел к стойке, забрался на табурет и заказал выпивку. Время уходило, и Эли сильнее стиснул бокал с пивом, глядя, как бывший военный начинает вечер с виски с колой. Эли поборол желание бросить свой столик и пиво и выстрелить Доминику прямо в затылок, чтобы долго не возиться. Эли постарался подавить вспышку нетерпения: его ритуалы сложились не просто так, и хотя он время от времени шел на компромисс (а порой изменял их), отказываться от традиций он не собирался, даже сейчас. Убийство без причины было бы злоупотреблением своими способностями и оскорблением Бога. Кровь ЭО легко смывалась с кожи. Кровь невинных не смоется. Необходимо увести Доминика из бара, добиться хотя бы признания, если не демонстрации – и только потом казнить. И потом, из Доминика получится отличная приманка. Пока он сидит в баре, остается у Эли на глазах, он полезнее живым: ведь если Виктор явится искать этого мужчину и окажется здесь до полуночи, то Эли будет его ждать – и будет готов.

Виктор вел машину, а Митч растянулся на заднем сиденье, стараясь стать настолько невидимым, насколько позволяли габариты. Город проносился мимо: зеленые и красные пятна и белые прямоугольники офисных окон пролетали за стеклами авто. Виктор кружил по расчерченным улицам, направляясь из центра к старому городу. Они выбирали маршрут, который проходил по боковым улицам Мерита, а не по основным магистралям, ведущим в город и из него, и избегали тех участков, которые направили бы к платным дорогам, мосту или любым пропускным пунктам. Они следили за скоростью, но двигались с основной массой машин, когда те ехали быстрее положенного, потому что слишком медленная езда привлекла бы не меньше внимания, чем быстрая. Виктор вел угнанную машину по Мериту, и вскоре пронумерованные авеню и отмеченные буквами дороги сменились улицами с названиями. С настоящими именами – деревьев, людей и мест; с тесно стоящими зданиями, часть которых была забита досками, заброшена, а часть казалась переполненной жизнью.

– Сверни налево, – сказал Митч, который сверялся с небольшой меняющейся картой на экране своего телефона.

Виктор посмотрел на часы, отметив время, которое они потратили на дорогу до бара, и прикинул, сколько осталось до полуночи, сколько еще в запасе. Опаздывать было нельзя. Сегодня – никак нельзя. Он попытался обрести спокойствие, найти умиротворение, но внутри звенело возбуждение, словно мелочь в кармане. Виктор побарабанил пальцами по ноге и подавил слабую мысль о том, что все это – неудачная идея.

Нет, так все-таки лучше, чем сидеть на месте. И потом, у них есть время. Куча времени.

– Снова налево, – скомандовал Митч.

Виктор свернул.

Первую половину пути они потратили на обсуждение плана, а теперь, когда он был составлен и оставалось только претворить его в жизнь, они ехали в молчании, которое прерывали только указания Митча и беспокойное постукивание Виктора. Дорога сама стелилась им под колеса.

Пока Виктор вел машину, Митч прикидывал.

Прикидывал, переживет ли эту ночь.

Прикидывал, переживет ли ее и Виктор тоже.

Прикидывал, что принесет им завтрашний день в том случае, если они оба останутся живы.

Прикидывал, чем сможет занять свои мысли Виктор, когда Эли не станет. Если Эли не станет.

Митч прикидывал, что он сам будет делать дальше. Они с Виктором никогда не обсуждали свое партнерство, его условия и срок прекращения, но все всегда сводилось к этому моменту. К тому, чтобы найти Эли. То, что произойдет потом, никогда не упоминалось. Он вообще сомневался, что в голове у Виктора было место