Универсальный солдат II. Проект «Унисол». Книга первая. - Иван Владимирович Сербин

— Что смотришь? — мальчишка нагловато рассмеялся.

— Прекрати немедленно! — громко заявил ему Ай­зек. — Заткнись!

— Не затыкай мне рот. Даже и не думай. Ты ведь знаешь, что я прав. Знаешь. Этот ублюдок Маршалл пере­режет тебе глотку так же просто, как наступил бы на муравья. И даже не заметит этого, кстати.

И снова Айзек понял, что мальчишка прав.

Натянув рубашку и подхватив брюки, он подошёл к окну. Его ожидания полностью оправдались. Вооружен­ный человек в чёрном сидел на крыльце в плетеном крес­ле качалке, осматривая подъездную дорогу. На коленях у него лежал мощный армейский бинокль, а рядом на столе стояла переносная рация.

Доктор вздохнул.

«Ни малейшей возможности для побега, — подумал он.

Ни малейшей. Не стоит даже попробовать удрать. Эти люди всё равно догонят его».

Что произойдет вслед за этим, он не знал, но мог предположить с достаточной долей вероятности. Скорее всего, его не убьют. Может быть, искалечат, но не убьют. Убьют позже, когда в нём отпадет надобность. Оттого что он сам признал подобный факт, мурашки побежали по его спине, между лопаток выступил холодный пот и прокатил­ся вдоль позвоночника до поясницы. Айзек задохнулся, закашлялся и принялся стучать себя пухлым кулаком в грудь.

«Чёрт возьми, — подумал он, — надо было уезжать раньше. Сразу же после того, как убили Криса Грегора. Чёрт возьми».

Эго было единственное, что пришло ему на ум. Но поскольку в свое время этого не произошло, оставалось воспринимать ситуацию такой, какова она есть.

«Если бы была машина, — тоскливо подумал доктор, можно было бы попробовать удрать на ней. Но маши­ны нет. Хотя...».

Он задумался и в задумчивости поскреб щеку ухожен­ными ногтями. Он видел машину. Она приезжала сюда, чтобы доставлять продовольствие и белье.

«Может быть, на ней?.. — подумал он. — Если спря­таться в грязном белье, то можно попробовать выбраться отсюда. В каком-то кино так и делали».

— Смеёшься? — вновь нагловато ухмыльнулся маль­чишка, сидящий внутри его мозга. — Ты, такой толстый, хочешь спрятаться в маленькой кучке грязного белья? Прекрати, а то я умру со смеху.

— Заткнись!!! — вновь рявкнул на него Айзек, на этот раз, уже не таясь, во весь голос.

Тотчас же за дверью послышались шаги, затем раздал­ся стук. Айзек повернулся к двери. Он не посмел сказать, что входить нельзя. Это был один из его охранников, который вошёл бы в любом случае. Крик означал измене­ние, неполадки, нарушение общепринятых норм. Норм, которые устанавливал Маршалл и которые здесь счита­лись законом. Айзек молчал.

Человек постучал еще раз, а затем аккуратно приот­крыл дверь. Доктор увидел его широкоскулое лицо, ко­ротко остриженные волосы, на которых почему-то не было кепочки, и безразличные голубые глаза, холодные, как первый нетронутый снег.

— Какие-нибудь проблемы, док? — спросил охранник.

— Никаких проблем, — покачал головой Айзек. — Абсолютно никаких. Я просто разговариваю сам с собой.

Охранник понимающе кивнул и вновь закрыл дверь. Оставшись в одиночестве, доктор почувствовал себя не­много лучше. По крайней мере, эти люди не спрашивали его, о чём он думает.

Айзек вновь повернулся к окну. Автоматчик продол­жал сидеть абсолютно неподвижно, как восковая фигура в музее мадам Тюссо. Его широкие ладони покоились на рукоятке автомата. Безо всякого выражения парень смот­релвдаль. Ни малейшей заинтересованности, никаких эмоций.

«Интересно, — неожиданно диковато осведомился мальчишка в его голове, — если шарахнуть у этого при­дурка над ухом из пистолета, какое будет у него лицо тогда?»

Айзек только вздохнул. Заниматься словопрениями с этим малолетним наглецом ему не хотелось. По крайней мере, сейчас. Хотя мальчишка и был какой-то частью его. Кстати сказать, далеко не лучшей частью. Айзек вздохнул и, пройдя к креслу, снял со спинки брошенный вчера халат. Напялив его на себя, не завязывая пояса, он вышел из комнаты и направился в уборную. Охранник шел за ним, как привязанный. Правда, он не стал заходить внутрь, а деликатно предпочёл караулить у двери. Тем не менее, доктор от этого не почувствовал себя лучше. Всё равно это была слежка. Неприкрытая, прямая слежка, которая жутко действовала ему на психику.

«И Маршалл полагал, что я смогу плодотворно рабо­тать в такой обстановке?» — саркастически подумал он.

«Ещё как сможешь! — заявил смышлёный маленький нахал. — Поверь мне».

Айзек вздохнул.

«А если бы тебе сказали, что через час они убьют тебя, смог бы ты убить их?» — продолжал издеваться малыш.

Тщательно чистя зубы, Айзек был озадачен этим во­просом. Действительно, смог бы он убить этих людей? Всеx троих, вооруженных автоматами. Хотя вполне доста­точнобыло бы убить только первого и забрать у него оружие. Тогда их босса поджидал бы большой сюрприз.

Айзек вспомнил, как он пытался высказать Уильяму Бредли Маршаллу свои соображения относительно сума­сшествия унисолов. И как тот улыбался. Спокойно и иронично. Во взгляде Уильяма сквозило: «Ну, неужели, доктор, вы полагаете, что разбираетесь в унисолах больше меня?» Нет, взгляд этот не перестал быть добродушным. Он таковым и остался. Просто легкая нота иронии. Иро­нии и сарказма, из-за которых Дункан в результате почув­ствовал себя полным кретином. Будто действительно не он, а Маршалл делал операцию, ассистируя доктору Гре­гору.

«О, Господи, надо же быть таким кретином, — подумал он. — Тряпка, сопляк. Ты не можешь абсолютно ничего. Даже если бы действительно эти люди хотели убить тебя, ты все равно не пошевелил бы и пальцем для того, чтобы спасти свою толстую задницу».

Это было неприятное открытие, но, тем не менее, в нём отражалась та правда жизни, которую так тщательно скрывал от себя Айзек Дункан. Он действительно не мог никому причинить зла. Это было самое плохое в его положении.

Приняв душ, он вернулся в комнату, где начал нето­ропливо одеваться, то и дело, помимо своего желания, поглядывая в окно. Человек в чёрном притягивал его взгляд, словно магнит. Время от времени ехидный толстяк подавал свои нагловатые реплики. Айзек Дункан не любил свой внутренний голос, но, если признаться честно, без настырного, расхлябанного мальчишки ему было бы очень одиноко. Толстяк говорил за Айзека те самые вещи, которые доктор не решался сказать сам себе. Он вытаски­вал на свет некрасивую правду и тыкал ею Дункану в глаза. Доктор со временем привык к нему и даже начал испытывать чувство сродни симпатии. Настырный под­росток стал некой неотъемлемой