Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник
— Хорошая яхта досталась республике от старого мира, — вежливо заметил Сидор. Произносить полностью название Абхазии он не решился. Ему была непонятна страсть новой власти к трескучим словам, которые, к тому же, сбивались в стайки малопонятными сокращениями. Впрочем, в его жизнь эта речь, временами только внешне походившая на русскую, почти и не лезла. Торговцам на рынке надо было просто продать свой товар, а слово «социалистический» вряд ли смогли бы без ошибок повторить хотя бы половина встречных. А уж рассказать понятными словами, что это такое, и подавно.
Хотя после речей Гурджиева Сидора испугать непонятным было сложно. Но вот как раз с ним Жора разговаривал ясным и простым языком, приберегая мудреные слова для учеников и представителей любых властей. И с красными, и с белыми он общался так, что те через какое-то время просто отмахивались от него, пока голова не взорвалась от обилия мыслей. И это несмотря на по-восточному цветистые славословия в их адрес.
Абрек вернулся через несколько минут и принес поднос (с согнутым уголком и облупившейся местами жостовской росписью, снова заметил Сидор признаки упадка), на котором стояли два хрустальных стакана в красивых латунных подстаканниках. Понятное дело, что серебряные в бурях последних лет не могли выжить и растворились в пучине революции, а эти появились недавно, вместе со стаканами и должны были ублажать скромные вкусы абхазских борцов за свободу. Кроме чая, дорогим гостям была предложена немудреная закуска из овечьего сыра и чурчхелы, которую Сидор недолюбливал, причем не за вкус, а за назойливость мелких торговцев, напоминавших мух.
Они в тишине выпили по стакану чая, потом еще по одному, который доливал уже Григорий из здоровенного заварочного чайника. Если Сидору и хотелось что спросить, то он ждал, не торопя событий. Кто же ведет разговоры о серьезных вещах за едой? И только когда они, насытившись, отставили стаканы, он решился. Конечно, после бессонной ночи, да еще и с такими приключениями, хотелось отдохнуть. Он чувствовал, как его тело становится легким, будто ничьим, а глаза слипаются, только странная улыбка оставалась на его лице. Тетка Настя говорила, что улыбается он как серафим. Уж где она такое видела, он не знал. В Осиповке, откуда она, как сама говорила, ни разу в жизни дальше десяти верст не выезжала, никаких серафимов в церкви нарисовано не было.
Но Сидор разогнал сон, сев поровнее на стуле и положив руки на колени. Григорий, как почувствовал, что он сейчас заведет разговор, подобрался, почти незаметно, но от него это не укрылось.
— Спасибо за угощение, — степенно произнес Сидор. — Прям легче стало. Поговорим?
— Почему бы и нет? — кивнул Григорий.
— Вот и я думаю, что лучше без недомолвок. — нужные слова шли без запинки, как надо. — Я тебе зачем? Сам посуди: ты меня первый раз увидел и с собой позвал, — Сидор наклонился к собеседнику, скорее, от волнения, чем от желания оказаться поближе. — Даже толком не поговорив. Ты ведь не знаешь даже, кто я такой, какого роду-племени, а в дом везешь. Странно мне это...
— Ты мне помог, — начал Григорий, — я тебя хочу отблагодарить...
— И потому везешь к себе домой за две с лишним сотни верст, — закончил Сидор. — Не верю. Послушай, я же вижу, ты человек прямой, юлить непривычный. Почему твои друзья на меня косые взгляды бросали? Будто я им с того света явился. Похож я на кого-то, да? — последние слова пришли внезапно, догадкой, но он постарался произнести их тихо, чувствуя, что крик только навредит сейчас.
— Твоя правда, — сказал Григорий. Странное дело, стоило им подняться на борт этой яхты, акцент начисто исчез из его речи. — Похож. На моего племянника, Давида. Он... молодой был, моложе тебя... два года назад он погиб. Ему всего девятнадцать было, мальчишка совсем. Наверное, он бы выглядел как ты, если бы вырос.
Сидор оторопел. История была больше похожа на один из дешевых романчиков, которые время от времени попадались ему в руки. Потерянные в младенчестве графские дочки, найденные потом по родимому пятну на щеке и всякое такое. А тут в жизни. Князь он, этот Григорий, или не князь, а только родни у Сидора в этих краях не было. Как и во всех остальных.
— Даже и не знаю, что сказать, — осторожно начал он. — Я русский, родился в Сибири, так что с твоим племянником никак не связан...
— Слушай, я же не девочка-гимназистка, мне объяснять не надо, — чуть резковато ответил аджарец. — Даже мысли не было, что ты моя родня. Просто похож. Я понял, что это добрый знак, решил тебя отблагодарить. Ясно теперь?
— Так — понятно, — ответил Сидор. От этой небольшой грубости ему даже стало легче. А то на какой-то миг ему показалось, что он рискует попасть в полусумасшедшую историю, из которой потом попробуй безболезненно выбраться. А так — очень даже неплохо. Поедет, поживет, осмотрится. А там, как весна наступит, можно и в дорогу податься.
— Раз понятно, то, может, расскажешь, какого ты роду-племени, — копируя недавнюю интонацию Сидора, спросил аджарец.
— Сказал же — сирота, — ответил он. — Родителей потерял, когда мне десять было. Рос у чужих людей. Ну, как чужих, — тут же поправил он сам себя, — чужие они мне по крови были, а растили как родные, — и он невольно улыбнулся той самой серафимовой улыбкой. — В армию меня не взяли, по болезни, — и, увидев, как насторожился собеседник, объяснил: — Падучая у меня. Припадки редко, но бывают. Иногда и несколько лет между ними проходит. Но после... болею сильно, пару-тройку дней как в тумане. Доктора так и говорят — сумерки. Так что, если случится — бояться не надо, само пройдет.
— Говорят, что эпилепсия — болезнь императоров, — зачем-то заметил Григорий. Наверное, чтобы заполнить невольно возникшую паузу в разговоре.
— Так то эпилепсия, — улыбнулся Сидор. — А у меня болезнь для простых людей — падучая. Я так думаю, Григорий, ты не всю жизнь у себя в Кобулети просидел? Разговор у тебя... не местный.
— А как же, — спокойно согласился аджарец. — В Петербурге учился. Я из Пажеского корпуса по первому разряду выпустился, — тут он горделиво подкрутил ус.
Сидор
