Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Поставлю перед окном в предбаннике стол (может, и письменный перетащу), из биндюжки принесу удобное полукресло, в котором когда-то мне хорошо писалось в Кызыле, а потом и здесь до отъезда в Москву. В предбаннике есть приличный сервант, в который я поставлю важные для себя книги из тех нескольких сотен, что сейчас в избушке (самые важные заберу в Екат).
Да, у меня будет здесь настоящий кабинет. У многих писателей были такие деревенские кабинеты, куда они приезжали на месяц-другой. Работали, набирались впечатлений, ели малину и крыжовник с куста, а потом возвращались в город…
Можно, можно убеждать, можно представлять, только… Я приезжал сюда из-за родителей. В первую очередь из-за них. Иногда я считал, что родители – это повод сменить обстановку, отдохнуть от детей, города, жены (еще той, прежней), но не будь их, родителей, я бы, наверное, поехал в другое место. Хотя я люблю этот кусочек земли, бор, холмы, с северо-запада покрытые осинником, а с юго-восточной лысые. И пруд полузаросший люблю, и неказистые деревенские постройки, кочковатую нашу улицу, по которой после затяжного дождя очень трудно проехать. Люблю как родное. Но в этом есть и нечто такое… И естественное, конечно, спору нет, и странное.
Если твоя мать калека, то все равно любишь ее больше всех остальных, потому что она мама, она родная. И пусть не всё Восточное стало мне за эти двадцать девять лет родным, не стало по-настоящему и родиной (все-таки родина – Кызыл, его я знал до последнего переулка), эта любовь во мне есть. Но так же можно полюбить и свою тюремную камеру за такое же время. У Леонида Андреева, кажется, об этом есть целая повесть. Этакая навязанная любовь. Обстоятельствами, жизнью. Переехали бы в Знаменку, полюбил бы ее. Или Тигрицкое, или Пригородное… Их бы трухлявые сараи полюбил, кривые заборы, кочковатые улицы.
В девяносто третьем… нет, в девяносто четвертом, когда продали квартиру, я лишился той малой родины. Стал бывать там как гость, жил то у друзей, то у родни, а потом и вовсе в гостиницах… Двадцать лет провел в Москве. Именно провел, хотя Москва дала мне много, кажется, всё, что могла. А она очень суровая тетка, к некоторым – или к большинству? – беспощадная. Ко мне же Москва оказалась добра.
Дала хорошего мастера в Литинституте – Александра Евсеевича Рекемчука, одного из любимых в нашей семье современных (тогда современных) писателей. «Мальчики», «Товарищ Ганс», «Тридцать шесть и шесть», «Скудный материк», «Соло на барабанах»… Это редкая удача – стать семинаристом у того, кого ты уважаешь, чьи книги читал.
Но в конце первого курса я решил бросить институт…
Мы много пили тогда в общаге на улице Добролюбова, спорили о литературе и обо всем на свете; тех, кто поступил сразу после школы, в общаге почти не было – после школы поступали в основном москвичи, а мы были люди уже как бы взрослые, пожившие, с принципами. Все, особенно первокурсники, были убеждены, что пишут лучше других. Две сотни гениев в одном здании это, конечно, перебор.
А на занятиях, зачетах, экзаменах нас мучили пустяками. Физрук по фамилии Тычинин считал свой предмет самым важным, ему приписывали рифмованный афоризм: «Забыл физкультуру – забудь литературу». Преподавательница истории Древнего мира Гвоздева наверняка из года в год жила в уверенности: без глубокого знания Месопотамии, Ассирии первокурсники Лита не могут продолжать обучение.
Ну и вообще наше положение студентов творческого вуза было в Москве и в целом в России 1996 года каким-то абсурдным. Не то чтобы мне хотелось стать бизнесменом, но и отстранение от реальности казалось неправильным.
А реальность тогда, казалось, не предполагала изучения процесса падения редуцированных, сравнения древнерусского с церковнославянским, чтения «Гильгамеша».
Я ездил в Питер к своему однокласснику Евгену (в восемьдесят девятом мы вместе отправились туда, учились на штукатуров-облицовщиков-плиточников), другу юности Игорю (родился в Кызыле, где служил его отец, офицер советской армии, но потом отца переводили в другие места, и окончил он военную карьеру в Ленинграде, а Игорь гостил в Кызыле у бабушки с дедушкой, так мы с ним познакомились), у которых были свои бизнесы, друзья-бизнесмены, бандиты, которые их крышевали… Я подумывал стать помощником у Евгена или Игоря. Сначала таким, на подхвате, а потом, может, и до младшего партнера дорасту…
Стипендии в Лите были крошечные, помогать родители особенно не могли, подрабатывать получалось не слишком удачно. С деньгами тогда было туго. Впрочем, не у всех.
Я приезжал в Питер на несколько дней, и Евген давал мне возможность заработать. Он торговал обувью – я помогал разгружать и загружать машины, распределять коробки по моделям сапог, ботинок, туфель. (Позже я написал об этом повести «Один плюс один» и «Нубук».)
И однажды, в марте девяносто седьмого, напившись владикавказской водки, наспорившись о Рубцове и Бродском, Хайдеггере и Ясперсе, Селине и Шукшине, я пошвырял в сумку самое необходимое (как мне в тот момент казалось) и вывалился из общаги.
Помню, была почти ночь, тихо, безлюдно, падал крупными хлопьями мокрый мартовский снег. И от троллейбусной остановки к общаге подходил человек. Он сказал: «Привет, Сен». Так меня в Москве никто не называл…
Это оказался бас-гитарист нашей кызылской панк-группы Денис, сын известной в Туве поэтессы и журналистки Светланы Владимировны Козловой, которой я года за три до этого показал свои рассказы; некоторые она похвалила, а два даже напечатала в газете «Коммунист Тувы».
Я знал, что Светлана Владимировна в Москве, в больнице, у нее тяжелая форма (или стадия?) диабета; навещал ее раза два. И что Денис, ее младший сын (у Козловой было девять детей), здесь.
И вот он подходил к общаге. А тут я.
«Привет, Сен. Мама умерла. Завтра похороны. Придешь?»
Питер отменился; я, конечно, пришел. И на похоронах познакомился со своей будущей женой, сестрой Дениса. Мы сыграли свадьбу через два с половиной месяца. Хм, с нынешней женой тоже быстро получилось – спустя четыре. Можно было и раньше, но процесс развода с прошлой занял больше месяца…
В конце 2000-го мы с тогдашней разошлись, а потом и развелись официально (в первый раз). И интересно, я не уехал тогда из Москвы, как собирался. Нашел причины: нужно было окончить Лит (учился на пятом курсе), в журнале «Знамя» взяли мою первую большую вещь, повесть «Минус», но требовались сокращения и существенная доработка.
