Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Постепенно бак теплел. Воздух становился мягче, не кусался при каждом вдохе. И, наконец, можно было вскочить и бежать к ведру возле умывальника.
Складываю инструменты на обувную полочку в сенках. Потом определю выдергу и остальное на свои места. А сейчас надо скорее туда, за плотину. Час-полтора постоять с удочкой, пока не совсем стемнело. Пока видно поплавок.
Как-то даже потряхивает от нетерпения. Или это от усталости – физическим трудом занимаюсь нечасто.
Хотя вот косил на нашем участке в Крыму, плитку выгружал каких-то четыре дня назад. Хорошая плитка, дорогая, на пол, на стены в душевую, на кухню для так называемого фартука, в бойлерную (но в бойлерную попроще). Потом руки и ноги тоже слегка тряслись, ныли приятной болью проснувшихся мышц. Но теперь, скорее всего, потряхивает от волнения. Я люблю рыбачить. Пусть не ловится – само ожидание, что вот сейчас, вот сейчас поплавок запрыгает на воде, а потом нырнет, одно из лучших ощущений в жизни. Обидно, когда клева нет совсем, но если рыба срывается или на крючке трепыхается бесполезный гольян или малек сорожки, я не расстраиваюсь. Мне важно само это поскакивание поплавка. Рыбу я, в конце концов, куплю на рынке.
Переобуваюсь в резиновые сапоги, надеваю штормовку. Вешаю замок на дверь, проверяю удочку. Леска держится, снасть на месте. Удилище, правда, смешное и позорное даже – короткое, толстое, – ну и хрен с ним. Там, где рыбачу, длинные и навороченные не нужны. Пескари обитают в ямках под самым берегом, а сорожка и окуньки – метрах в пяти. Перекат очень подходит для хариуса, но хариус водился в наших местах лет сто пятьдесят назад, до того как Лугавку порезали плотинами, превратили в цепь прудов.
По дороге к калитке подхватываю пластиковое ведерко, кладу в него пакет с мякишем белого хлеба и банку с червями.
Запираю калитку, иду по лужайке в сторону плотины, которую местные называют водопадом. Да, после плотины довольно сильный уклон, вода с шумом скачет по камням. Уклон наверняка рукотворный, камни тоже привозные… Когда запрудили реку здесь – не знаю, но, вероятно, еще до революции, когда строили разные заводики, мельницы, гидростанции.
Мы еще застали на нашем берегу, перед бором, заводик, где шили мешки из конопляного холста. (А может, делали этот самый холст – точно не помню.) Мы покупали этот холст как укрывной материал для посадок на случай заморозков.
Я тогда увлекался живописью и натянул несколько кусков на подрамники, которые сам сколотил. Прогрунтовал желатином. Очень фактурные холсты получились. На них накрасил (слово «написал» было бы неуместно) пару-тройку пестрых и примитивных пейзажей, портрет знакомого художника из Шушенского Дениса Стахеева, воображаемый памятник Сиду Вишесу, чья короткая беспутная жизнь мне в то время казалась идеальной. Даже в коллективной выставке поучаствовал…
Вскоре после переезда я сдружился с минусинскими художниками, заразился их делом жизни, вскоре сам красить бросил, зато появились у меня несколько текстов, коротких и длинных, где художники или главные герои, или второстепенные, но неизменно колоритные. Теперь почти все уже умерли. Художники.
Мешковина, которую мы использовали для укрывания помидоров и редиски, истлела, заводик сгорел дотла, два склада разобрали – от них остались бетонные фундаменты и углубления. Но фундаменты постепенно разрушаются, углубления становятся всё незаметней… Трава здорово поднимает уровень земли – вырастая летом, умирая осенью, перепревая.
(Вдоль забора у нас образовался этакий гребень чернозема. С одной стороны от него – жёлоб улицы-проселка, с другой – метровый, если не больше, крутой склон в огород. В огороде мы траву, помидорную и прочую ботву убираем, то есть уровень там по крайней мере не повышается. И каждый раз, меняя столбики, я думаю, как срыть этот гребень, раскидать чернозем по огороду. Но лопатой это сделать нереально. Нет, реально, конечно, но потребуется много недель работы.)
Склады из толстого бруса мне нравились. Они стояли над самым берегом, и представлялось, что когда-то к ним приставали баржи, на которые грузили эту самую мешковину.
Понятно, никаких барж никогда не было, Лугавка и два века назад была узкой и мелкой. Хотя откуда мы знаем… Пойма-то мощная.
Ладно, ладно, хватит сравнивать прошлое и настоящее, вздыхать, ностальгировать. Надо настроиться на приятное. Вот уже мост над плотиной, а на той стороне тропинка к заводи.
Но я не спешу. Наоборот. Останавливаюсь и смотрю на бор. Он начинается в каких-то трех десятках метров. Раньше был дальше, но деревья бросают в сторону пруда шишки, и вот уже там, где был заводик, распаханный кем-то когда-то под картофельную делянку прямоугольничек, растут довольно высокие сосенки, за ними – еще выше, еще, и дальше настоящий лес с темными логами и песчаными увалами. И я уверен сейчас, что там полно грибов. Даже кажется: чувствую их запах. Но это обман, самовнушение, что ли. Дождей давно не было, и грибов нет. Их и так в конце июня, кроме сыроежек, каких-то квелых поганок и иногда, очень редко, маслят, не бывает.
А вот тянет, тянет пойти… Нет, зря потрачу время на поиски. И так уже солнце садится.
И я перехожу мост, потом осторожно, ощупывая ногой землю под травой – там встречаются камни, и я несколько раз опасно запинался, – спускаюсь по тропинке.
Трава становится гуще, сочнее. Здесь сырое место. И сразу обдает холодком. Нет, голове еще жарко, а ногам выше сапог уже зябко.
Впереди заросли – кусты, тальник, чахловатые березы. Такие заросли тянутся далеко по обоим берегам Лугавки. Однажды я совершил большой поход вниз по течению. Километров на десять. Такие дебри там, как в сказке про Ивана Царевича и Серого Волка. Лохматые ели, бурелом, болота. И кое-где следы обитания людей – давнего обитания. Пустоши, похожие на бывшие огороды или дворы, явно ошкуренные бревна, куски железа.
Может, заимки были, а может, мельницы и какие-нибудь постройки при них. На Лугавке было много мельниц. Одна из них стояла как раз здесь, возле плотины, – торчит кладка из бутового камня, глушит траву крошево битого кирпича, ржавые скобы.
Грустно, конечно, если от нашей усадебки через полвека останутся заросшее крапивой пятно и следы фундаментов от избушки и бани.
На месте. Никого, слава богу. Ни с кем не надо
