Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Читаешь книгу, например, о падении Константинополя, а перед глазами эти, из снов. Учишь для школы «Я помню чудное мгновенье», а в голове пульсирует: «Мне бы лучше вон ту, сисястую…»
Впрочем, я о подобном писал. В «Информации» или в «Дожде в Париже». Я, как известно, часто самоповторяюсь.
– Чё, ты где сейчас? – спрашивает Ванька.
– В Екате… Екатеринбурге.
– Ты ж в Москве вроде был.
– Переехал. Давно уже, пять лет, даже больше.
– У-у. И как там, в Екате?
«В Екате» Ванька произносит как-то с усилием. Наверное, чаще говорит «Ёбург», а может, и вообще не упоминается этот город в его речи – мир большинства местных заканчивается Красноярском, самое дальнее Новосибирском, а за ними на западе уже мифические, вряд ли реально существующие города и земли. Пожив здесь два года, я и сам стал сомневаться, есть ли Ленинград, Москва, какой-нибудь Берлин.
– Да ничего. Стоит… Как и везде, в общем, жизнь.
Ванька в очередной раз хмыкает:
– Ну уж – как везде. Там метро, наверно. А?
– Есть метро.
– Вот, а говоришь!..
Вспоминаю, что в одном из моих первых рассказов происходит схожий диалог – деревенские расспрашивают приехавшего героя о местах, где он бывал, уточняют, есть ли в том или другом городе метро… Рассказ я написал в девяносто четвертом, двадцать восемь лет назад…
– Я на нем раз десять ездил за пять лет, – вроде как начинаю оправдываться. – И то вначале, пока на другую квартиру не переехали. Не в метро дело…
Сказав эту последнюю фразу, пугаюсь, что сейчас Ванька начнет требовать уточнить, а в чем дело, спрашивать о моем отношении к происходящему. Но он не спрашивает, не требует. Затягивается сигаретой, с прищуром смотрит мимо меня. Потом произносит:
– Ну да, не в метро…
Нехорошо произносит, недобро. Внутренне подбираюсь – этот может и ударить, и начать бить, приговаривая: «Не в метро дело? Не в метро? Суки, зажрались».
Всё нормально. Без драки. Курим и курим, стоя рядом. И теперь меня тянет спросить, как он, как Катерина, чем живут, что думают… Убеждаю себя: надо спросить. Если не хочешь писать о прошлом, боясь недостоверности, заимствований из чужих книг, надо изучать современность, мнения и настроения.
Убеждаю себя, но молчу.
– Ты как, пожить или в отпуск? – спрашивает Ванька.
– В отпуск.
Отпусков у меня нет, так как я давно официально не работаю, но лучше ответить так – «в отпуск».
– А с домом что? Продавать-то думаешь?
В деревне с четверть домов заброшены, но вот все задают этот вопрос, словно сами готовы купить. Или это традиция такая – спрашивать родственников умерших хозяев…
– Пока не думаю. Пусть стоит, – отвечаю. – Приезжать буду.
– У, правильно. И место красивое тут у нас.
– Да…
Дом Тяповых стоит на той, более высокой стороне улицы, окнами на пруд. Вид еще лучше нашего, правда, доступа к воде нет. Проложена в земле труба для полива, хотя я не видел, чтобы Ванька или Катя подключали мотор.
Бросаем окурки, придавливаем подошвами.
– Ладно, пойду, – говорит Ванька с каким-то сожалением, что ли. – Триппер понадобится – стучи. Или звони. Телефон-то есть?
– Номер твой? Есть.
Ванька крепко пожимает мне руку. Пальцы у него твердые; может, и не хотел пожимать так, но привык если уж браться за что, то с силой, не вяло. Он вообще, заметно, сильный, жилистый. Правда, пьет много, иногда валяется на берегу… И Катя попивает – время от времени приходила к родителям явно с сильного похмелья, занимала денег… Но не мне их судить – я тоже попиваю, и чем старше (а теперь уже вернее сказать – старей), тем сильнее.
Провожаю взглядом шагающего к своему дому Ваньку. Неторопливо вроде шагает, но и не расслабленно. Твердо ставит ноги на землю.
Он наверняка считает дом своим, что-то в нем ремонтирует, каждый день занимается хозяйством. Не дает их усадебке зачахнуть. Траву вот косит триммером, который оставила ему на хранение Лена, когда увозила маму в больницу. В последний раз. В январе.
Что мама чувствовала, какими глазами смотрела на железные ворота, которыми так гордилась. Прощалась ли с местом, где провела почти тридцать лет из семидесяти девяти, отпущенных ей, или была уверена, что вернется. Или надеялась вернуться. Ведь вот два раза за эти три месяца возвращалась. Или не до прощания, не до смотрения на ворота, на новую баню, на домик, на елку ей было…
Все слышится и слышится ее вопрос за несколько дней до смерти: «Семьдесят девять, это ведь достаточно? Да?» И мое неопределенное мычание в ответ. Мне стыдно за него, но протестовать, возмущаться, убеждать жить дальше не получалось. Длить страдания? Ее по большому счету одиночество?.. Даже если бы я поселился с ней, она бы вряд ли воспрянула. Уходила из нее жизнь, уходила, я это видел. Изработалась мама до предела.
Хотя после ковида ведь приехала бодрой, строили с ней планы на весну. А потом – угасание. Угасание в прямом смысле. Как вот костер угасает, угасает, и угольки чернеют, костер превращается в холодное костровище.
Но, наверное, я себя оправдываю. Приедь я сутками раньше осенью, отправь в больницу не только маму, но и отца, поселись здесь после маминой выписки, всё могло бы пойти иначе. Но – очень часто приходится употреблять это «но» – но в Екате была моя жена, была работа (семинар прозы раз в неделю); потом, в конце декабря, жена сломала ногу, следом оказалось, что она беременна…
Мама никогда не хотела быть обузой и, кажется, стремилась уйти… В больнице, мне рассказала врач по телефону, почти не ела, не хотела подниматься с кровати, потеряла волю к жизни. Некоторые годами стремятся, добивают себя, а она – за месяц. И до этого отец почти не ел, почти не вставал. Лежал в какой-то дреме. Мне казалось, дрема лечит, а это было умирание…
Трамбую землю вокруг столбика, проверяю – не шатается. Хорошо.
Подтаскиваю к столбику один пролет, поправляю торчащие из слег гвозди и приколачиваю пролет, потом – второй.
Ну вот. Завтра, или послезавтра, или в течение этих дней, пока я здесь, заменю соседний столбик. Он пока кое-как держится. Но заменить надо. Не забыть…
Бросаю дрючок и лопату в огород. Беру выдергу, банки с гвоздями и червями, молоток, иду к
