Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Сквозь щели забора торчат веточки черемухи. На некоторых пока еще маленькие зеленые ягоды. Люблю черемуху. Однажды, когда ехали на Байкал писательской делегацией, завернули в Тальцы – музей деревянных построек под открытым небом. И по дороге от автобуса к музею я увидел куст, усыпанный черными гроздьями… Пока коллеги осматривали избы и прочее, стоял и ел черемуху, с удовольствием плевался косточками. И здесь тоже, если бываю в августе – сентябре, бросаю дела, встаю и ем.
В прошлом году черемухи не было, заморозками оббило цвет. Мама очень переживала, хотя давно не крутила черемуху, не засахаривала.
«Да ладно, – успокаивал я, – год на год не приходится».
Вот он, урожайный год. Может, доведется мне полакомиться. Ну, тем более в августе в наследство вступать…
Перед тем как войти во двор, искоса, не прямо, взглядываю на дом Кати и Ваньки. Продолговатый, на две семьи. Слева живет (или жила, давно не видел) семья одного из братьев Хороняков, до них – молодая пара без детей, которая уехала вскоре после нашего переезда сюда. Помню, мы ходили смотреть комнаты, хотели купить мне отдельное жилье – надеялись, что удастся заработать если не на квартиру в Минусинске, так хоть на эту… Да, а справа часть Тяповых. Дядя Вася, его жена, имя-отчество которой не помню, а может, и не знал никогда (в «Елтышевых» она у меня, кажется, безымянная), и их младшая дочь Катя.
Старшие сестры устроились в городах, а она осталась здесь. Когда мы познакомились, ей, как и мне, был двадцать один; она собиралась куда-то поступать в Минусинске, в какое-то училище. Но то ли не поступила, то ли не собралась. Была при родителях, а потом вышла замуж. И дальше, как в «Елтышевых». Почти. Вместо сына – дочь, ну и еще разные мои авторские вольности. И теперь – пожилая женщина. Раздавшаяся, давно переставшая красить волосы пепельного цвета в золотистый (который ей тогда очень шел), надевающая, кажется, то, что есть под рукой.
Не то чтобы опустилась, а плюнула на себя. И я тоже чувствую, что мне все равно, во что я одет, есть ли щетина или нет, как меня подстригли. Единственное раздражает: волосы с боков растут быстро, а на макушке редеют, и я становлюсь похож на клоуна…
Я давным-давно с ней не разговаривал – обмениваемся короткими приветствиями при встрече в деревне или возле хлебовозки, причем я обычно говорю: «Здравствуйте». Странно, конечно, «выкать» женщине, с которой был близок. Правда, был близок почти три десятка лет назад.
Наверное, ей тоскливо здесь, наверное, ругает себя, что не уехала, не прижилась в Минусинске или Абакане, Красноярске.
А для меня она чуть ли не героиня. В прямом смысле… Конечно, я идеализирую, сам это понимаю, но все чаще возникает уверенность: на таких вот людях и держится деревня. Не только наша, а вообще – сибирская, северная, русская.
Деревни, думаю, всегда выглядели не очень приглядно. Это город можно вылизать, оставить бетон, стекло и асфальт, протянуть газоны, натыкать ровным рядком одинаковые деревья, а в деревне, даже самой образцовой, будет бросаться в глаза рыжина ржавчины и трухи, будет у кого-нибудь валиться забор (и стальные, бетонные столбы земля в конце концов проедает), образуются зазеленевшие лужи, вырастет пусть не вдоль центральной улицы, а в проулках бурьян, нога вляпается в коровью лепешку… Ну, если это, конечно, живая деревня, а не этнографический заповедник.
Настоящую деревню невозможно вылизать, благоустроить. Благоустроенная деревня – это уже не деревня; изба, которую обогревает центральное отопление, – это уже не изба, человек, не копающийся в земле, не выворачивающий из стайки навоз в огород, – не крестьянин.
Нет, здесь я, кажется, погорячился – у нас в Восточном мало кто теперь держит даже свиней и кур, не говоря про коров, но все равно они крестьяне. Живут пусть не землей, но тем не менее на земле. Каждый день, каждый день. И хоть у некоторых она в таком же или даже худшем состоянии, чем у меня сейчас, считают ее своей, своим богатством, резервом, в конце концов. В отличие от тех, кто живет в многоквартирных домах на первом этаже, или на пятом, или на двадцать пятом.
Впрочем, и у них, у большинства, есть дачи, загородные дома или домики, есть родители, бабушки-дедушки в деревнях, селах, поселках, в так называемом частном секторе. То есть в крайнем случае они могут вернуться или приехать на клочок их или их родни земли, взять в руки лопаты…
И у меня есть эти двадцать две сотки, есть в том числе и моя (надеюсь) земля в Крыму. И мы с тещей еще три дня назад планировали, где весной посадим черешню и вишню, где персики и абрикосы, гранат. А вот здесь, в углу, надо дерево грецкого ореха.
И мой одноклассник Илья, переехавший несколько лет назад из Кызыла под Краснодар, устраивает свой сад, друг моей сестры Сергей (прототип главного героя «Дождя в Париже»), переселившийся в Сочи после сорока с лишним лет жизни в Кызыле, купил плюс к квартире кусочек земли, чтобы ее обживать…
Люди не просто укореняются, а укореняются на земле. Ну вот эти «дачники» напротив. Да и еще многие. Многие. Мой друг писатель Илья Кочергин, москвич, осел в углу Рязанской области и все реже оттуда выезжает – не тянет. Другой писатель, когда-то тоже, наверное, друг, Дмитрий Новиков, построил целый хутор недалеко от родного Петрозаводска.
В Москве, а теперь в Екате я часто тоскую по земле, она мне снится. Буквально. Особенно весной. Но долго находиться на ней я не могу. И прошлая зима развеяла мои иллюзии, что вот хорошо бы прожить зиму в деревне. Потрескивают в печке дрова, я пишу, пишу, пишу, иногда поглядывая на заиндевелую березу за окном, на столбы дымов из труб на том берегу пруда.
Конечно, и обстоятельства прошлой осени и зимы были не для писания, и погода. Ясные морозные дни – чистейшее голубое небо, мертвая красота, и такие же ясные – небо, желтое от звезд, – обжигающе морозные ночи. Днем минус двадцать шесть, ночью минус сорок два. Тут в любом случае не до писания, тут одна мысль – как бы не околеть.
И вспоминались зимние утра у бабушки с дедушкой в их доме на Кожзаводе. Да и в Минусинске. И там, и там в стене был бак, но и он за ночь становился ледяным. И я, просыпаясь, кутаясь в верблюжье одеяло, оставив снаружи только нос, слушал, как дед (деда) щиплет лучину, как мнет газету, заряжает
