Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
О судьбе есаула Бологова известно больше. Родился в Иркутской губернии, служил в Енисейском казачьем дивизионе, один из тех, кто охранял границу в Урянхае до революции и в первые месяцы 1918-го. Потом воевал с красными на восточном берегу Байкала, после этого был послан обратно в Урянхай. Участвовал в Сибирском Ледяном походе. В 1922-м оказался в Шанхае, где около года казакам не давали сойти на берег, и в конце концов они захватили карантинную станцию… Возглавлял в Китае Казачий Союз. В 1949 году, перед захватом Шанхая коммунистическими войсками, Бологов организовал эвакуацию русских эмигрантов на Филиппины. Был руководителем русской колонии. В 1953-м переехал в Сан-Франциско. Умер в 1976-м…
Вот такая биография. Вернее, как говорили раньше, основные вехи. Вспоминал ли Бологов Григорий Кириллович тот двучастный Белоцарский бой, когда в первой части его отряд легко завладел городком, а во второй был опрокинут в ледяной Енисей?.. Наверняка вспоминал, ведь в том бою его дважды ранили. А может, заслонили другие бои, другие трагедии, испытания. Ледяной поход, например, десятки боев на Дальнем Востоке, год на маленьком судне в шанхайском порту, жизнь в филиппинских джунглях…
Сколько русских людей полегло раньше срока в землю, сколько их лежит в ней без могильных холмиков… Мы знаем, где похоронены погибшие в Белоцарском бою красные, а где похоронены белые? Может, и не похоронены, а сброшены были в Енисей на корм налимам… А сколько покинули родину. Распылились по свету. Париж, Шанхай, Канада, Аргентина, Филиппины… Скольких полезных умов и рук лишилась и лишается Россия. И всё не может обрести достойную себя силу.
Начнешь вспоминать начитанное, и тянет засесть за книгу об Урянхае/Туве, а потом спросишь себя: а ты способен понять людей, живших сто – сто тридцать лет назад, да хотя бы пятьдесят, когда только родился, но ничего из того времени не запомнил? Сможешь написать достоверно с чужих слов, не переиначивая содержание чужих книг, не заимствуя из одной, другой, третьей? Нет, отвечаю себе, не смогу.
Вот, например, в одной статье вычитал, что форма сибирских казаков Распопина за год с лишним после отправки из Павлодара «превратилась в лохмотья». Пытаюсь представить эти лохмотья и не могу, а переносить обтекаемое «превратилась в лохмотья» без подробностей, без словесной картинки, это последнее дело. Не могу представить, что именно они ели, как несли службу, о чем говорили, какие известия из большого мира до них доходили. И прочитай я еще сотни статей, очерков и даже воспоминаний (если они есть, конечно), вряд ли смогу представить.
Сейчас принято посмеиваться над Вальтером Скоттом – дескать, занудливый, исторические факты перевирал, заставлял персонажей XII века разговаривать современным языком; романтизмом накачивал свои романы о средневековье.
Или к нашим первым историческим романистам с иронией относятся. К Загоскину, Лажечникову. Еще при Пушкине, их современнике, это началось. Но до них о прошлом почти не писали, они открывали англичанам, русским их прошлое. Пусть и искаженное, неполное, необъективно показанное… Хотя где и у кого оно объективно показано?..
– О, Ромка, здоро́во!
Поднимаю голову – Иван, а точнее, Ванька. Здесь всех (почти всех) называют так, даже пожилых, – Ваньками, Володьками, Славками. Я вот для большинства – Ромка.
– Привет. – Прислоняю дрючок, которым утрамбовывал землю вокруг столбика, снимаю перчатку, пожимаю протянутую руку.
Ванька еще один наш сосед. Прибился когда-то (я жил уже в Москве) к Кате Тяповой и стал ее то ли официальным, то ли нет, мужем.
Катя Тяпова – прототип Вали в моих «Елтышевых». Жизнь у нее, как говорится, сложилась, правда, не так хорошо, как мне лично хотелось бы. Она была милая, симпатичная, а главное, женственная и природно умная.
Мы познакомились в первые же дни после моего приезда в деревню. Отец тогда уехал обратно в Кызыл, а я остался один, и вот появилась тезка моей сестры и моя ровесница. Даже близость у нас случилась… Хорошая близость… для меня. А ее, кажется, разочаровала – в свои двадцать два я был неопытным, почти девственником (попытки вряд ли можно считать), а она… Про таких говорят одни «гулящая», другие – «в поиске»… В «Елтышевых» Валя про это говорит: про свою гулящесть, поиск…
Ладно. Давно было. Теперь – соседка и соседка, давно похоронившая родителей, живет вот с Иваном-Ванькой, дочь выросла, где-то в городе, наверно, устроилась.
– Что, триппер-то нужен? – спрашивает Ванька.
Я не понимаю, готов оскорбиться:
– В смысле?
Он хмыкает:
– Эт я так триммер называю. Косилку.
– А, да, нужен, конечно, – киваю. – Но пока не до косьбы. Забор вот, другое.
– Ну да, ну да. Покурим?
Ванька достает сигареты «Петр I» (я где-то читал, что их вроде бы перестали выпускать), протягивает мне открытую пачку.
– Да я свои…
На его лице появляется выражение обиды. Скорее оправдываюсь:
– Я от других кашляю. К этим привык. – Показываю «Честерфилд блю» и зачем-то начинаю рассказывать: – Когда-то «Союз Аполлон» были, потом рецепт перекупил «Филип Моррис», теперь вот «Честер».
– Рецепт… – Ванька снова хмыкает.
– Ну да, у сигарет тоже есть рецепты. И организм привыкает к одним и тем же…
– У нас тут какие в магазин завезли, те и курим. Теперь получше стало, а раньше эти одни – «Родопи» и «Столичные». Вообще не накуришься.
Да, «Родопи», «Столичные», «Ту–134», «Космос»… В моем детстве эти марки были почти что верхом крутизны. Круче только «Ява 100», еще круче – «Данхил», «Мальборо», которые производились у нас или где-то в соцлагере.
Покуривать я начал лет в тринадцать, а в пятнадцать уже не мог без сигареты каждый час-полтора. Много трудностей это породило – надо было как-то избавляться от запаха табака в туалете или в моей комнате, каким-то образом курить по вечерам, где-то сигареты хранить, каким-то образом их покупать (строго продажа с восемнадцати лет не соблюдалась, но часто встречались принципиальные продавщицы).
Вообще пятнадцать – семнадцать лет – самое тяжелое, какое-то гадкое время. Пресловутое время взросления, возмужания. А по сути – мутация.
Мне очень хотелось оставаться таким, каким я был в двенадцать – четырнадцать; мне до сих пор кажется: тогда я был каким-то правильным, цельным, больше понимал. Вернее, я понимал то, что было важно и нужно понимать, а некоего сора существования не замечал.
Можно сколько угодно читать чистых книг про благородных героев, крепко-накрепко оберегать себя от сора, ничего не знать о похоти, но сама природа человека (или сущность живого организма) начинает завладевать тобой. Взять хотя бы так называемые ночные поллюции… Я не хотел думать о девушках, сторонился их, я, как многие мои сверстники, подростки первой половины восьмидесятых, был огражден
