Брошенцы - Аояма Нанаэ
Похоже, Анн уже долго сидела в горячей воде: кожа над ключицами покраснела, как цветущая японская айва, а морщинистый лоб блестел, подобно натертому маслом лососю.
— Вы что, подслушивали?
— Не ожидала, что она может так разоткровенничаться. Это прямо… исповедь души, да? Я в шоке. Конца, правда, я не расслышала, но там было что-то про энергию и электричество. О чем вообще речь? Из-за чего она так разозлилась?
Я так увлеклась разговором с Киё, что совершенно забыла про окружающих. В душевой зоне кто-то еще мылся, но в бассейне, кроме меня и Анн больше никого не было. Я, убедившись на этот раз что никто нас не подслушивает, понизив голос, сказала:
— Послушайте, Анн-сан, это важно. Что, если бы я сказала вам, что электричество, горячая вода в этих ваннах и вообще вся энергия, которая поддерживает этот комплекс, добывается из одежды, которую клиенты оставляют в химчистке? Из брошенных вещей.
— Каких вещей? Ты о чем? Пересказываешь свой сон?
— Нет, это не сон. Все правда. Я сама видела. В этом здании есть место, где складируют всю эту одежду, прежде чем сжечь ее. А еще мне много чего рассказал Юдза…
— Погоди, погоди. Я что-то не улавливаю. То есть… — Анн замолчала, ее взгляд застыл в одной точке. Затем, будто ее выключили изнутри, закрыла глаза и начала оседать в воду.
— А… Анн-сан?! Что с вами? Анн-сан!
Я в панике схватила тонущую за плечи и попыталась вытянуть наверх.
Но полноватое для ее возраста тело в воде стало каким-то скользким и почти жидким, и за локоть или подмышку ухватиться было трудно. Когда я все же попыталась это сделать, мне показалось, что я сама сейчас утону в этой рыхлой плоти.
— К-кто-нибудь! Помогите!
Как только я это выкрикнула, дверь в раздевалку распахнулась, и в помещение вбежали две женщины в белых шортах. Они приблизились к купальне и, не теряя ни секунды, ловко вытащили Анн наружу.
— Анн-сан, Анн-сан, вы в порядке? Анн-сан! — Я звала ее по имени, но она была в глубоком обмороке, не отвечала.
— Перегрелась. Наверное, слишком долго сидела в воде.
С этими словами женщины, встав по бокам от Анн, привычным жестом подняли ее недвижное тело за руки с обеих сторон и, образовав втроем перевернутую букву «Ш», понесли его, словно распятие, вон из купальни. Я вспомнила, как в день прибытия сюда мы с Киё тоже перегрелись в этой купальне, а очнувшись, обнаружили себя уложенными на футонах, каждая в своей отдельной комнатке. Наверняка и эти две женщины, пришедшие Анн на помощь, используют здесь свои навыки из прежней жизни, работая в команде спасателей в купальне.
Получается, что, пока человек здесь, что бы ни случилось, всегда найдется кто-то, кто протянет ему руку помощи. Наверное, я тоже должна испытывать благодарность, о которой говорила Киё. Но я не могла выбросить из головы мысли о несчастных сжигаемых брошенцах. Я прекрасно осознавала, что спокойствие детей на втором подземном этаже, спокойствие Киё да и мое собственное спокойствие зиждутся на их жертве. Но я, мое тело все помнило — чей-то галстук, воля которого будто вселилась в меня. Чей-то пиджак, чей-то шарф…
И даже сейчас, когда я сижу в горячей воде, кажется, что сквозь кожу в меня просачиваются воспоминания бесчисленных вещей, сгоревших ради ее обогрева… Мое бездействие и вызванное им чувство вины, — вместо того чтобы раствориться в воде, они, наоборот, соединяются с этими бесчисленными воспоминаниями и начинают собираться в самых глубоких уголках моего тела, там, куда не добирается даже кровь, и излучают при этом неведомую энергию.
«Юко, ты как пустая электричка на перегоне», — сказанные когда-то Ватаей слова снова всплыли в памяти. Да, я и правда была пустой электричкой. Но в тот памятный день моими пассажирами стали брошенцы. Они наполнили пустоту, заставили меня двигаться к цели.
Юдза говорил, что брошенная одежда — это проявление человеческой хитрости и стыда. Вроде и выкинуть нельзя, но хочется задвинуть подальше, убрать с глаз долой. Так ведь и во мне есть эти хитрость и стыд… Если быть честной до конца, я все это время продалжала думать о жизни в мире за пределами этих стен: о том, как там Ватая и химчистка «Ракушка» в Имояма-рокутё-мэ, о Полосатике — вдруг он умрет, а я об этом даже не узнаю.
Я ни когда не говорила об этом вслух, даже сама себе толком не признавалась, но, возможно, я всегда стыдилась своей никчемной, бесталанной жизни, лишенной будущего. Мне хотелось убежать, отдалиться, сделать вид, что ничего этого не существует. И сейчас я наконец-то могу вздохнуть спокойно, потому что все теперь позади. Но я не отпустила свое прошлое. Точнее, отпустила, но лишь на такое расстояние, чтобы, если вдруг захочется, снова легко вернуть его себе. Такое расстояние — самое удобное. Да, иногда меня тянет избавиться от всего, что стыдит и тревожит, но я не могу бросить в «дыру» и сжечь безвозвратно Ватаю, «Ракушку» или Полосатика. Я хочу где-то сохранить их, оставить при себе.
Я вылезла из воды и вышла из купального зала.
В раздевалке тщательно вытерлась большим махровым полотенцем, выбрала из вещей на палке с общей одеждой удобные спортивные штаны и джемпер, переоделась. Убедившись, что вокруг никого нет, вытащила из укромного уголка спрятанный там бледно-лиловый галстук. Я тайком вынесла его в тот раз со склада брошенцев, обманув бдительность Юдзы. С тех пор я носила его под одеждой, повязывая вокруг живота. Не как оберег. Скорее как искупление. Как траурный знак… Приподняв край джемпера, я обмотала галстук поверх еще теплой после купания кожи и крепко завязала узел на пупке. Будто затянула повязку на лбу перед боем.
На этот раз я не стала притворяться уборщицей и брать совок, но женщина за администраторской стойкой даже не попыталась меня остановить, когда я уверенным шагом вышла наружу через входную дверь.
Снаружи стояла ночь.
На небе не было ни луны, ни звезд, а ветер, вырывавший из глубин ночи клочья тьмы, был сухим и холодным. Почти сразу, как и в прошлый раз, меня окружил смутный запах гнили, я почувствовала удушье. Притаившись в густых зарослях, я впитывала аромат листвы и пыталась выровнять дыхание, но от холода зубы стучали так часто, что казалось, словно вокруг раздаются несмолкающие аплодисменты. Насколько мне запомнилось, когда я пришла сюда, было начало лета. А сейчас время уже повернуло к зиме… За словом «повернуло» сама собой мелькнула
