Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Тем более по фигу мне было на то, что бубнили старики из транзистора, потому что мне вот-вот предстояла поездка в Ленинград, уже были куплены билеты, собралась группа – несколько человек из нашего класса, из других классов школы, и я мечтал, как буду гулять по тем проспектам, смотреть на те дворцы, которые знал по фильмам, фотографиям, книгам; может быть, увижу Цоя, Кинчева, а если совсем повезет, побываю на каком-нибудь концерте.
И было странно, что отец, слушая бубнеж, мрачнеет, всё чаще садится рядом с транзистором, курит. И мама тоже тревожна… В те дни отец сказал: «Перестраивать надо, но так, чтоб не рухнуло». Года через три рухнет.
Иду сквозь траву туда, где работал осенью – любопытно глянуть, как там сейчас. Снова ловлю себя на ощущении, что иду словно бы по пояс в воде, стебли и листья пошлепывают по рукам, как мелкие волны.
И ничего странного в этом ощущении – позавчера я был на море, вот так же неспешно, с некоторым усилием шел, но не по земле, а по песчаному дну, вода задерживала мое движение…
Можно было на море остаться. Там живут родители моей жены. Пока снимают квартиру в Орловке, но вот-вот достроится дом в соседней Андреевке, большой, просторный. Вернее, первый этаж почти готов, а второй и третий решили пока законсервировать. Может быть, придется всё бросить. Ведь это Крым.
В Крыму неспокойно, но… Но хорошо. Степная часть похожа на мою родную Туву, на Хакасию, приморская… Не знаю, с чем сравнить приморскую. Да ни с чем. Я мало знаю моря и их побережья.
В районе Ялты влажно, душно, как и в Сочи, и мне там тяжело. Я замечаю, как дышу. А вот берег северней Севастополя, кажется, мне в самый раз. Немного пожил там и в холодное время года – неплохо. И даже тоска несезона, пустота пляжей, ресторанчиков, эстрад – питательна. Под впечатлением поздней осени в Крыму я написал повесть «У моря». Невеселая получилась, хотя для меня какая-то уютная своим неуютом. Говорят же, что фильмы про постапокалиптический мир уютны, вот и моя повесть мне кажется такой.
У героя случается разрыв с его средой, с семьей, с Москвой, и он прячется в съемной квартирке с видом на море. Тоскует и наслаждается этой тоской, одиночеством. А потом в него влюбляется соседка, молодая совсем, но замужняя, и герой мой сбегает. Садится в автобус и куда-то едет. У него пока что есть деньги, он может позволить себе бежать, метаться, снимать жилье, сладковато тосковать.
Хотя как – уютная… Герой пугается возникающих словно из-под земли – из-под обрыва – боевых вертолетов, пытается поймать взглядом сверхзвуковые самолеты, наблюдает за стоящими на якорях в открытом море крейсерами или эсминцами, видит молчаливую тревогу местных жителей. Повесть вышла в конце 2020 года, и теперь я немного горд, что уловил и зафиксировал тогда подготовку к тому, что началось двадцать четвертого февраля. (Авторская гордость – это особое чувство, радости бывает в ней никакой, иногда сожаление, порой страх и раскаяние, что вроде бы как накликал.)
В Крыму в последние годы – а бываю там часто – я увидел тех, кто если и тоскует, то глухо, в себе. Правда, иногда у них прорывается.
Родители жены снимают квартиру в двухэтажном доме. В нем шесть квартир, подъездов нет, вход у каждой отдельный, со двора, на второй этаж – по лестнице.
Вдоль второго этажа этакий балкон или терраса. Я никогда не был ни в Одессе, ни в Тбилиси, но этот дом напоминает старые одесские, тбилисские, хотя построен недавно. Наверняка специально, чтобы сдавать. Мы живем на втором этаже, я часто сижу на этом балконе. Читаю, пишу, курю, смотрю на море.
А на первом живут две пары с маленькими детьми. Жены все время дома, а мужья вахтуют. Не подолгу – где-то здесь же, в Крыму. На стройках, что ли.
Несколько раз я со своего балкона… Нет, как же это правильно называется? А, да, галдарейки… Дом с галдарейками. И вот несколько раз я слышал со своей галдарейки их разговоры – они сидели во дворе, выпивали, сочувствовали друг другу и одновременно друг друга подначивали, спрашивая, почему уехали с Донбасса… Есть такие разговоры и вопросы, которые возникают постоянно, и человек задает их скорее не собеседнику, а себе. Опять же с тоски задает, от бессилия взять и решить, победить обстоятельства…
У одного дом по ту сторону – фронта? линии разграничения? – в Донецкой области, у другого по эту. В Донецкой народной республике. Тот, у кого по ту, по выговору русский, у кого по эту – отчетливо хэкает. У, так сказать, русского жена, наоборот, с украинским выговором, а у, так сказать, украинца – с русским.
Обе семьи сорвались с Донбасса, когда там началось, и осели здесь, в Крыму, у самого берега моря, в тихом дачном поселке неподалеку от Севастополя. Сюда, в съемные квартирки, привезли из роддома детей.
Часто я слышу названия тех городов и сел, о существовании которых раньше и не догадывался, они не появлялись в новостях в последние восемь лет, да и прежде тоже – там текла тихая, бессобытийная жизнь. А теперь рядом с ними идут бои, линия, которую в СМИ называют линией соприкосновения, извивается, как змея, и в любой момент может растереть эти городки и села в пыль. В том числе и покинутые нашими соседями небогатые, неказистые, но родные им домишки.
В этом году я провел в Крыму всего четырнадцать дней. Мужчин не видел; их жены по-прежнему, как и год назад, и два, и три, сидели на пластиковых стульях возле дверей квартир, дети играли в узком, огороженном высоким каменным забором дворе.
Когда я проходил мимо, женщины, прототипы персонажей той моей повести, слава богу ее не читавшие, отвечали мне на приветствия с улыбкой, но очень короткой, мгновенной, а потом их лица снова становились… Хотел написать «задумчивыми», да нет, не задумчивыми, а какими-то другими. Наверное, они всё уже передумали на сто рядов за эти годы, за последние, с февраля, месяцы. Может, и рады, что они здесь, в этом дворике, пусть не в своих, но надежных квартирах, что мужья пусть на несколько дней, но возвращаются со своих вахт. Те мужчины, что остались там, – воюют. Воюют и гибнут, а их семьи точно в худших условиях, может,
