Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Черт, колья-то надо забить. Смотрю с тоской – сам чувствую, что с тоской, – в сторону дома, где топор. Смотрю, словно надеясь, что мне его могут принести. Да, мама вполне могла бы, заметив, чем я занимаюсь, догадаться. Понесла бы.
Например, огораживаю я грядку – в последние года три мама просила их огораживать досками, так как им с отцом трудно стало весной разравнивать вскопанную землю, делать бортики, к тому же среди заказанных заборных досок попадалось немало широких, пригодных как раз для обрамления грядок. «Да и сорняки не так на такие грядки лезут», – приводила мама еще аргумент, на мой взгляд, малоубедительный.
Для виктории обрамление из досок, кажется, вредно – как раз на склонах, на бортиках она лучше всего растет, быстрее созревает.
Впрочем, весной я сам обрамил крайнюю (теперь крайнюю, когда-то за ней были еще две) гряду. Чтоб показать и себе, и сорнякам, и виктории, что уж этот рубеж я одичанию не сдам.
Ну вот огораживаю, и мама видит, что мне не хватает доски. Берет и тащит, теряя равновесие, кое-как. «Мама, я сам!» – говорил я, как в детстве. Иногда получалось сердито, и мама обижалась. Некоторое время словно бы не замечала, что и как я делаю, а потом снова… «Помочь», «подхватить» было у нее, что называется, в крови…
Уже делаю несколько шагов в сторону дома и вспоминаю, что где-то здесь лежат камни. И булыжники, и плитняк. Когда-то прижимали ими края пленки над грядами с арбузами и дынями, а потом сложили кучкой.
Да, вот она, эта кучка. Уже почти заросла, превратилась в дизайнерскую альпийскую горку. Правда, вместо экзотических растений здесь всё те же марь, подсвекольник, нити вьюна с уже налившимися бутонами. Почему-то больше всего ненавижу в огороде цветочки вьюна. Для меня они символ брошенности, запустения. Иногда хожу и просто срываю эти вообще-то симпатичные бледно-розовые чашечки. Их называют еще Стаканчики Богоматери – дескать, извозчик напоил Богоматерь вином из такого цветка, а она помогла ему вызволить телегу из ямы на дороге. Может, и так, но я не извозчик и здесь не обочина дороги. И цветки эти вызывают только раздражение.
Выковыриваю из кучки подходящий, похожий на обломок кирпича камень, возвращаюсь к подсолнухам, вбиваю колья рядом с теми, что вот-вот могут повалиться. Подвязываю. Возвращаю камень на место. Ладно, пора, пора заняться викторией. И мастерок по пути не забыть.
Среди зарослей сорняков в верхней части огорода – пятно ягодника. Это остатки первой виктории, которую мы здесь посадили. Не на этом месте, но в итоге для нее была оставлена такая вот резервация в самом бесплодном месте. И шланг поливной сюда не достает, и почва скудная, и снег зимой сдувает, но виктория не засохла, не вымерзла, а наоборот пытается расширить территорию, выбрасывая усы во все стороны.
Я давно предлагал родителям добить этот сорт, мама не позволяла: «Она так красиво цветет – всё белым-бело». Только вот ягоды почти не бывает… В мае я опрыскал резервацию «Торнадо» и теперь вижу – не помогло. Всё тот же густой темно-зеленый ковер примерно пять метров на два. Сорняки сюда не суются, даже вьюн…
В Красноярском крае есть столица виктории – поселок Танзыбей. Он находится на самой границе равнинной тайги и горной: в нескольких километрах южнее начинается первый серьезный хребет Западного Саяна – Кулумыс. Ну а Танзыбей лежит под ним. И как это обычно бывает, с гор на равнину сходят реки, ручьи; подошвы хребтов – самые сырые места. Нагляднее всего, по моим наблюдениям, это демонстрируют окрестности Танзыбея. Десятки речушек – Кебеж, Танзыбей, Мутная, Черная, Низкозопка, Каторжный ручей, Сахарный ручей… Болота, где-то настоящие трясины, где-то заросшие тонким слоем дерна с качающимися березами зыбуны (подростками на этом слое прыгали, не зная еще, что такое батут). Но есть и просто всегда влажные пустоши вроде нижнего участка нашего огорода. И на них-то танзыбейцы сажают викторию.
Многие пустоши превращены в огромные поля. Плантации, как называют их местные. Трудятся на этих плантациях наверняка как рабы, но в отличие от рабов получают не миску похлебки, а пачки денег: благодаря торговле ягодой танзыбейцы очень неплохо живут. По крайней мере, немалая их часть.
Туда в конце восьмидесятых переехала мамина двоюродная сестра, ее тезка Галина (в их родове почему-то почти всех называли Галинами и Валентинами). Эта Галина с мужем тоже занимались ягодой, возили в Минусинск на Торговый, хвалились, что отлично зарабатывают – сруб новый купили, гараж построили, баню.
И, обосновавшись в Восточном, мы, конечно, обратились к Галине насчет саженцев виктории. Это ведь непростое дело – найти того, кто даст или даже продаст не десяток пустивших корешки усов, а сотню-другую. А тут все-таки родня, к кому еще, как не к родне, обращаться…
Девяносто третий год, никаких мобильников, само собой, да и стационарные в деревнях – редкость. Общаться с помощью телеграмм или заказывать переговоры не было принято – человека и удар мог хватить: связываются срочно, значит, кто-то умер.
Отец тогда часто мотался из Кызыла сюда и обратно. А Танзыбей как раз по пути. Наверное, однажды завернул к Галининому дому, попросил усов-саженцев. В общем, договорились на конец августа, когда усы окрепнут.
Приехали мы вместе. Помню, было еще жарко, но березы в Саянах уже желтели, какие-то растения в палисадниках почернели – наверняка прибил заморозок.
В усадьбе родни меня не удивила, нет, а зацепила, что ли, свежесть, сочная желтизна построек. Да, всё было новое – дом, баня, не особо уступавшая по размерам дому, забор высокий, внахлёст, стайки… Еще пес запомнился – мне было тогда двадцать два года, собак навидался, тем более у нас шесть лет прожил датский дог, – вернее, запомнились обстоятельства, в которых его увидел. Жара, пыль, и этот гигант с длиннющей шерстью и печальными глазами. Его явно давно не мыли, не расчесывали, каким-то заброшенным он выглядел. Нельзя так обращаться с собакой.
И хозяева сразу вызвали если не антипатию, то уж точно подозрение в том, что они – не очень-то хорошие люди. Или это позже мне так стало казаться – последующие события наложились на впечатления первого момента…
Тетю Галю и ее мужа я до этого видел несколько раз, мельком, среди другой родни. На похоронах бабушек, дедушек – родных мне, двоюродных, троюродных, отдаленных дядьев, тех, кто кому-то приходились сватами, шуринами, свояченицами… Нас и в Кызыле, и в селах Тувы в восьмидесятые было много.
Муж тети Гали – здоровенный, не бородатый, а с густой многодневной щетиной:
