Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
По крайней мере, в очередной раз в истории развела явно – на самом-то деле никогда у нас в обществе и литературе единства не было. «Арзамас» и «Беседы…», западники и славянофилы, «Новый мир» и «Октябрь»…
Об этом много в большой книге Руслана Киреева. Но главное, по-моему, в ней – сожаление, что романы, рассказы, повести он писал не совсем так, как бы надо. Как бы следовало. Помню в одном месте едковатую самоиронию: «Эстетические задачи были для автора важнее задач содержательных». А проза Руслана Киреева действительно красиво, утонченно написана. В «последней книге» для автора важнее стали задачи содержательные.
В «Пятьдесят лет в раю» он повторяет сюжеты своих произведений, но теперь иначе, теперь – как было на самом деле, без тех масок, что надевал на эти самые сюжеты, на прототипы, без метафор и прочих элементов изящной словесности.
Не раз в прозе Руслана Киреева появляются бабушка, мать, брат. Колоритные, с непростой судьбой. Но там они персонажи, и отношение к ним соответствующее – как к придуманным или полупридуманным. Есть сочувствие, есть вспышки негодования, недоумения, но именно как к персонажам. А здесь, в «последней книге», они по-настоящему живые люди. Те люди, родные автору, о которых он решился рассказать напрямую.
Хотя… Вот многие критики легко пишут о почти всех моих текстах – «автобиографическая повесть», «роман на автобиографическом материале». Я усмехаюсь: откуда они так хорошо знают мою биографию, детали моей жизни? Если я пишу от первого лица и называю повествователя/главного героя Роман Сенчин, это еще не значит, что я обязательно описываю события, произошедшие со мной. Так же и с книгой «Пятьдесят лет…» Может быть, автор всё или многое снова выдумал, может, всё и на этот раз было не так или не совсем так (да наверняка не совсем, так как объективно, один в один, не то что перенести на бумагу, а и воспринять ничего невозможно), но он убедил лично меня в абсолютной достоверности, в том, что его мать, бабушка, брат, жена, дочь, друзья и недруги – реальны, вот такие, как в книге. Жившие люди. И чувства эта книга, такая книга, вызывает совсем иные, чем даже самая умная, художественно безупречная беллетристика…
Руслан Киреев работал в журнале «Новый мир» и был редактором нескольких моих вещей. (И отсюда я буду называть его Русланом Тимофеевичем.) Он мало говорил, молча указывал в рукописи на замечания, и я, устроившись за длиннющим столом для совещаний, занимавшим большую часть кабинета отдела прозы (сам Руслан Тимофеевич и второй редактор, Ольга Ильинична Новикова, сидели за маленькими столами у окна), старался исправить ошибки.
И таким способом, почти молча, Руслан Тимофеевич научил меня искать синонимы, и синонимы эмоционально более сильные. Если в первом случае было «стоял» или, например, «ходил», то повтор желательно было исправить на хотя бы «торчал» или «мотался».
Однажды, но далеко не во время первой нашей работы по редактированию, он спросил: «Вам важнее содержание, а не слова?» Я замялся и с той робостью, какую автор должен испытывать к редактору, ответил: «Слова важны, конечно, но да, мне – содержание…» Ожидал слов: «А в прозе надо иначе». Но Руслан Тимофеевич как-то, как мне показалось, понимающе, кивнул. Быть может, тогда он уже писал свою «последнюю книгу», в которой решал задачи содержательные.
Открываю теплицу, и в лицо ударяет жар, как из духовки. Кажется, всё там выгорело, на самом же деле трава до самого потолка. Нет, выше – стелется по этому самому поликарбонату, цепляется за металлические дуги, за остатки веревочек, которыми подвязывались помидоры, ищет щели, чтоб выбраться. Семенники уже набухли, почти созрели. Вот-вот раскроются и высыплют новую порцию семян.
Меньше двух месяцев назад я так же открыл теплицу в надежде увидеть внутри чистоту и порядок – осенью ведь прибрался, перекопал землю, – а увидел непролазные заросли. В первых числах мая!
В тенистых местах тогда еще не дотаял снег, на пруду только появились полоски чистой воды у самого берега, а в теплице был уже конец июня.
Я выполол ту траву тщательно, до последней былинки, а сейчас снова заросло – не войти.
И ведь ни капли дождя, никаких подпочвенных вод – гряды в теплице сантиметров на тридцать выше уровня почвы; в солнечную погоду здесь наверняка неимоверное пекло – вон меня буквально ошпарило, – сорнякам же хоть бы хны. Выше самого высокого человека, толстые, мясистые, с гроздьями семян. Вот же живучесть…
Ненависть к сорнякам вдруг – именно «вдруг», когда увидел эти травины, – сменяется на что-то вроде уважения. И даже хочется пойти в дом и посмотреть в интернете, чем же могут быть полезны эти марь, подсвекольник и прочие мои враги.
Конечно, не пошел – ничем они лично мне не полезны. Они мешают, раздражают, превращают окультуренное пространство в дикое. Пусть эти, в теплице, стоят пока – разберусь потом, после ягоды, снова вычищу, наведу идеальный порядок. Вскопаю, програблю…
В октябре я многое сделал. Кроме трех гряд виктории выровнял большую часть огородного периметра. Срезал серпом стойкий, еще зеленый пырей – косилкой пользоваться боялся: вдруг отец встанет, начнет искать меня, звать с крыльца, еще упадет, а я не услышу за треском и визгом; вскапывал плотную, превратившуюся снова в целину землю, выбирал корни, разравнивал. Представлял, как следующей весной посадим здесь фасоль, арбузы, дыни, а здесь – полосу картошки, здесь – помидоры… Тогда, осенью, когда всё увяло и пожухло, особенно отчетливо увидел, как съежился огород за последнее время, как сдавливает его дикая природа.
Вспомнились прежние вёсны, в которые мне удавалось приезжать на несколько дней, а потом и давние – первые здесь, и еще более ранние – дачные, кызылские. Как дружно трудились вчетвером – мама, отец, сестра, я.
Стоял в теньке транзистор, играла бодрая музыка, мы так же бодро работали, переговаривались, просили помочь, предлагали помощь…
Ну, не только музыка там играла, на самом-то деле. Были, например, выпуски новостей. Давно – тоже бодрые, жизнеутверждающие, угрожающие внешним противникам, «американской военщине». Потом всё более тревожные, потом и вовсе жуткие – о том, от чего хотелось укрыться, спрятаться. И мы прятались на плодородной земле, укрывались в работе.
Помню трансляцию Девятнадцатой партконференции. Тогда была одна партия – КПСС. Мне было шестнадцать, но я мало что понимал, вернее, мало что мог уловить, если говорилось не в лоб. Да и не интересовала
