Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
На протяжении нескольких лет мы считали, что с продажи овощей, виктории, маринованных маслят, варенья сможем заработать на квартиру.
В советское время овощи на базаре стоили дорого. Ну и фрукты, конечно, тоже. Но фрукты привозили из южных республик, а помидоры и прочее нет. Овощами торговали местные со своих огородов.
В девяносто четвертом – девяносто пятом заработала рыночная экономика и в отношении овощей. Из Средней Азии, Азербайджана помчались поезда с дозревающими в пути помидорами. Минусинские помидоры, которые многие считают чуть ли не самыми вкусными, стали вытесняться привозными. Да и всё местное тоже…
Бабушек на рынках становилось все меньше, вместо них появились молодые женщины, торгующие этим самым привозным.
Тут еще и Саяногорский алюминиевый завод заработал в полную силу – его выбросы, как утверждали экологи, убивали (и убивают, что уж там) природу. Даже ботва картошки после них чахнет и сохнет.
В теплицах плоды еще можно сберечь, а на открытом воздухе… Десятки килограммов гниющих, почерневших помидоров приходилось вываливать во все тот же дальний угол огорода.
Может, и не алюминиевый завод виноват, а естественные болезни, но, говорят, до завода болезней этих здесь не было.
В любом случае, если хочешь вырастить ранние и красивые помидоры, перец, баклажаны, да и огурцы тоже – теплицы необходимы. Наше Восточное немного в стороне от знаменитой в Сибири своим мягким и ровным климатом Минусинской котловины – в Восточном обычно градуса на два-три прохладнее, а это много значит. Здесь выше над уровнем моря, влажнее, перепады ночных и дневных температур больше, туманы. Для картошки с капустой это неплохо, и для виктории тоже, а для помидоров – губительно.
А на помидоры мы и рассчитывали. И ставили, ставили вертикальные гряды, сколачивали каркасы теплиц, устанавливали печки и электрические обогреватели – электричество тогда было относительно дешево.
Эти вертикальные гряды я описал в повести «Минус», когда уже жил в Москве, учился в Литинституте, печатался. Описал и отца, который рисует их устройство, убеждая нас с мамой (вернее, персонажей) в их эффективности. Иронически получилось. Отец, конечно, читал. Ничего не сказал мне за все эти годы, но наверняка горько ему было, а теперь мне – стыдно.
Я часто повторяю – «уже писал», «сколько раз писал». Зачем же возвращаюсь, перебираю уже писанное? Вроде бы нашел ответ несколько минут назад, но тот же вопрос лезет и лезет, будто требуя нового ответа.
Может, потому возвращаюсь, что снова здесь оказался, а может, потому, что мне кажется: описал не так, как бы надо, неполно, неточно, нечестно…
У Руслана Киреева есть такая книга – «Пятьдесят лет в раю». Рай – это литература, а точнее – писательство. Да, наверное, главное для того, кто чувствует в себе способность писать, – именно писать. Но не только. И видеть написанное тобой опубликованным, и читать о своих вещах отзывы, даже негативные, и общаться с теми, кто тоже пишет, и пишет не хуже тебя. Они для тебя соперники, но соперники в хорошем смысле – своими удачами заставляют писать как можно лучше. Порой им завидуешь; я лично поначалу боялся в себе этого чувства, пока не встретил слова Пушкина: «Зависть – сестра соревнования, следственно, из хорошего роду».
Да, писательство – это рай. Написать кусок текста, который тебе по-настоящему нравится, которым ты, пусть и в душе, про себя, гордишься, удовольствие большее, чем близость с любимой женщиной…
Руслан Киреев назвал свою книгу последней. В предисловии к публикации глав из нее в журнале «Знамя» он, в то время шестидесятилетний (может, с небольшим довеском в три-пять лет), заметил: «Успеть бы только…» Успел и продолжил – вслед за «Пятьюдесятью годами…» появились очерки под названием «Письма из рая» – «поскольку продолжилась жизнь».
В том же предисловии он вспомнил, что когда-то пообещал не сочинять больше романов и слово свое держит. Новая вещь – не сочиненное. По крайней мере, на этом настаивал сам Руслан Киреев. Все персонажи книги носят имена и фамилии реальных людей.
Я читал «Пятьдесят лет…» сначала в журнале (но там выходили фрагменты), а потом в виде толстой книги. Читал с удвоенным интересом. Да и не интерес это был… Или именно интерес и именно удвоенный – профессиональный и человеческий.
Мне было тогда примерно тридцать пять. Конечно, уже не молодость, но и не настоящая зрелость, тем более не начало старения. Я с любопытством узнавал, что там было в литературе семидесятых-восьмидесятых, какими были тогда мои нынешние старшие товарищи, какими были их старшие товарищи и ровесники, не дожившие до нашего времени; что заставляло Руслана Киреева писать тот или иной роман или рассказ, какими были протосюжеты, данные ему жизнью, кто был прототип…
Читал этот «роман без масок» (то ли сам автор, то ли издатели дали такой подзаголовок) и не думал, что наступит время, когда мне самому станет нужно писать нечто подобное. Мне-то казалось – я пишу так, что потом не надо будет возвращаться к этим сюжетам, к персонажам, а вернее к тем, с кого они более или менее точно списаны.
У Руслана Киреева в общем-то благополучная писательская судьба. В толстых журналах, стать автором которых в советское время было очень трудно, его печатали обильно, выходили книги, о которых спорили так, что нам и не снилось. (Дискуссии вообще сошли на нет, а без них произведение вряд ли заметит пресловутый широкий читатель.)
Я листал старые журналы, литературные еженедельники – дискуссии и полемики о романах, а то и об отдельных рассказах там были мощные. По сравнению с произведениями того времени нынешние просто вываливаются из рога изобилия и тут же тонут в реке забвения. Девяносто с лишним процентов. Тогда процент сразу утонувшего был много меньше.
Но и то, о чем спорили, из-за чего ломали копья, рвали отношения, чему предрекали долгую жизнь, тоже почти всё теперь, спустя тридцать-сорок лет, забыто. И сами авторы тех нашумевших произведений забываются и уже забыты. Некоторые при жизни.
Писателей часто объединяют в поколенческие группы, направления, течения. Они это обычно поддерживают – одиночке сложнее оказаться на виду у критиков и тем более читателей.
Руслана Киреева относят к представителям так называемых сорокалетних – тех, кому в пору их творческого подъема, в начале восьмидесятых, было сорок и немного за сорок.
