Брошенцы - Аояма Нанаэ
Но, какими бы ленивыми и равнодушными ни были люди, я хочу, чтобы все понимали: химчистка — это место, где вещи приводят в порядок, а не платная мусорная корзина. Сдав одежду в чистку, хозяин обязан ее забрать! Так почему же они так боятся, почему так враждебны и отвергают то, что некогда принадлежало им и было ближе всего к их телу? Потому что они не решились выбросить эти вещи, но и оставить их у себя дома тоже не могли? Потому что у них не хватило духу засунуть одежду в полупрозрачный полиэтиленовый пакет вместе с пачкой сока и бумажным мусором и выставить на общее обозрение?[1] А времени замаскировать, разрезать ее не было? Или им просто хотелось отложить решение, убрать эти вещи с глаз долой и дождаться, пока они исчезнут сами собой? А может быть, желая стереть память об этих вещах, они в конце концов и правда напрочь забыли о них?
Я плелась по улице, и тут мимо стремительно пронеслось несколько старшеклассников на велосипедах. На меня пахнуло одновременно потом и мятой. Они проехали так быстро, что я даже не успела сосчитать, сколько их было. Но успела заметить, что у всех у них на ногах были массивные, словно огромные сосновые шишки, разноцветные кроссовки. Кроссовки на моих ногах хоть и были неплохими и чистыми после химчистки, но на фоне этих казались совсем простенькими. От внезапной мысли о том, что эта обувь вряд ли когда-нибудь достанется такому вот энергичному юноше, во мне поднялось смутное чувство тоски, и я замедлила шаг.
Возле стены одного из жилых домов, мимо которых я сейчас брела, стоял складной металлический стул. Обивка его сиденья была порвана, и наружу торчал желтый поролоновый наполнитель, на спинке висела табличка, на которой было написано: «Для пожилых и уставших. Присаживайтесь, пожалуйста». При виде этой надписи силы покинули меня, и я буквально рухнула на стул.
В этот момент зазвонил мой мобильник.
— Ты в порядке? — Это была Ватая.
— Да, все хорошо.
— Где ты сейчас? Слышу какие-то звуки с улицы.
Я огляделась вокруг.
— Я на улице.
Через дорогу от меня был огороженный забором общественный огород с вывеской «Сад счастья для всех». Он занимал участок размером примерно с три просторных частных дома. Навскидку я заметила помидоры, баклажаны и картофель, кроме того, там росли каштаны и мандариновое дерево. Огород был поделен на секции: где-то виднелись аккуратные грядки, а где-то земля была затянута черной полиэтиленовой пленкой. Поблизости сейчас не было ни людей, ни машин, стояла полная тишина. Откуда же тогда эти звуки с улицы, о которых она говорит?
— Хорошо; главное, что ты гуляешь. Ну как? Полегчало тебе?
— Мне… кажется, не совсем.
— Что значит «кажется»? Ты как себя чувствуешь? Тебе лучше, хуже?
— Кажется, хуже.
— Ты серьезно? Плохо дело. Наверное, надо еще погулять. А ты, часом, во время прогулки не мучаешь себя бесконечными размышлениями? Так не годится! Надо идти, идти и идти, пока в голове не останется ни одной мысли.
Я сидела, рассеянно глядя на огород, и вдруг заметила, как в самом дальнем от меня уголке внезапно появилось что-то длинное и розовое. На мгновение мне показалось, что это огромная сосиска из рыбного фарша. Но когда я прищурилась, стало ясно, что это человек в розовой рубашке.
— Эй, Юко, ты меня вообще слушаешь?
— Да, слушаю.
Фигура в розовом стояла спиной ко мне, наклонив шею вперед так низко, что я видела только тело и ноги. Розовая спина медленно покачивалась из стороны в сторону — казалось, что человек обронил голову где-то между грядок и теперь ищет ее.
— Считай, что сегодня у тебя день перезагрузки, — продолжила Ватая. — Отдохни как следует, а завтра я хочу видеть тебя на работе бодрой и полной сил. Кстати, знаешь, что только что произошло? Снова прислали бедняжек брошенцев со склада.
Спина вдалеке на мгновение замерла. Потом над линией плеч медленно показалась голова, которая стала медленно поворачиваться в мою сторону.
Я поднялась на ноги.
— Эту партию я отправляла еще раньше, чем ту, которая недавно вернулась. Так что, наверное, мне опять придется попросить тебя с этим разобраться…
— Извините, я сейчас не могу говорить. — Я сбросила звонок, торопливо приблизилась к огороду и, стоя у края грядок, приветственно кивнула.
Человеком в огороде был Тинаяма. Я не могла бы спутать этот розовый цвет ни с каким другим — дважды в месяц самолично держу в руках эту рубашку. Сердце радостно встрепенулось: встретить его здесь и сейчас — какая неожиданность! Но тут же меня охватило странное чувство: что он делает в общественном огороде? Почему в это время суток? На этой неделе как раз «розовый цикл» — с утра Тинаяма должен был отправиться в офис в этой рубашке и своим видом напоминать коллегам о течении времени…
Но вот он стоит неподвижно между грядок и молчит, кажется не осознавая моего присутствия. Я не могла в точности разглядеть выражение его лица из-за расстояния, но увидела, что он держит в руках маленькую лопатку. Еще я увидела возвышавшийся у ног Тинаямы холмик земли, явно свеженасыпанный — его цвет отличался от остальной почвы. Может быть, он взял сегодня отгул, чтобы посадить в огороде молодую рассаду томатов?
Мы стояли и молча смотрели друг на друга, разделенные этой небольшой, но ощутимой дистанцией.
С утра меня раз за разом бесцеремонно отвергали, и теперь, увидев знакомое лицо, я инстинктивно захотела оказаться поближе к этому человеку. Но, кроме того, что я рада нашей встрече, мне нечего было сказать Тинаяме. Если не считать тот раз, когда он задержал взгляд на рекламном флажке «Чисто девичья краса», нас с ним вообще ничего не связывало. Впрочем, мне этого было достаточно. Я любила раз в неделю видеть его слегка смущенное лицо, когда он клал рубашку на стойку (да, Тинаяма испытывал неловкость от этого обмена), любила подглядывать на часы в ожидании его прихода, любила по цвету его рубашек ощущать ход времени…
— Тинаяма-сан, как там ваши овощи? — Набравшись смелости, я окликнула его, но в тот же миг почувствовала удар прямо в середину спины, ровнехонько по позвоночнику. Меня недавно уже атаковали сзади, так что за сегодня это был второй раз. Я инстинктивно схватилась за ограду и удержалась на ногах — не упала позорно, как утром, но спину мгновенно сковало резкой болью.
Одновременно с этим я услышала глухие удары, будто мяч прыгал
