Брошенцы - Аояма Нанаэ
На стуле, где я только что сидела, стоял босиком тот самый мальчишка, который играл на площадке у детского центра. Рядом с ним стоял мальчик в шортах из библиотеки.
А за этими двумя толпилось еще пять-шесть детей — и мальчиков, и девочек, которым на вид было никак не больше десяти лет.
— Эй, подозрительная личность! — крикнул мальчишка на стуле, принимая воинственную позу. — Не расхаживай по городу в таком странном виде.
Мальчик в шортах поднял с земли мяч и, ухмыляясь, передал его мальчишке на стуле, который, похоже, был у них за главного.
— Вы что, за мной следили?
— Заткнись, подозрительная личность! Ты такая страшная! Придется тебя проучить.
С этими словами он вновь запустил в меня мячом. Я попыталась поймать мяч, но, так как очень давно не занималась спортом, с координацией у меня было плохо. Мяч врезался мне прямо в солнечное сплетение и отскочил с глухим звуком: пум-пум.
Дети залились веселым смехом.
— Не бросайте в меня мяч, — сказала я.
Но пока я это говорила, мальчик в шортах уже передал мяч своему предводителю на стуле. И тот снова метнул его в меня, угодив точно в живот.
От удара я согнулась пополам, но, сжав зубы, отчаянно бросилась вдогонку за мячом. Когда мои пальцы почти коснулись его, мальчик в шортах ловко увел мяч у меня из-под носа. Я потеряла равновесие, рухнула на колени и, продолжая движение по инерции, распласталась на земле.
Я попыталась встать, но дети буквально взревели от восторга:
— Ва-а-а! Ва-а-а!
И под этот рев на меня посыпались какие-то твердые шарики. Я подняла один и рассмотрела. Это был боб — один из тех, которыми забрасывают чертей во время праздника Сэцубун.
— Не надо! Не надо!
Я пыталась подняться, но со всех сторон в меня летели бобы. Во что бы то ни стало мне нужно доползти до огорода; я, цепляясь руками за землю, изо всех сил поползла в сторону ограды, надеясь на помощь Тинаямы. И тут он вышел на улицу из деревянной калитки на петлях.
Я никогда раньше не смотрела на Тинаяму под таким углом.
— Э-эм…
Пока я, осыпаемая градом бобов, пыталась подобрать нужные слова, Тинаяма вдруг посмотрел на меня с выражением, совсем не похожим на то, с которым он стоял у прилавка в химчистке: сейчас его взгляд был резким, брови — нахмуренными, в опущенных уголках поджатых губ чудился немой укор.
Я не знала, что предпринять, но решила, что дети наверняка испугаются его — с таким-то лицом, — а значит, я смогу спастись. Эта мысль воодушевила меня, и я попробовала уцепиться за его ногу.
Но Тинаяма, дернув ногой, ловко увернулся и, ни слова не сказав, пошел прочь, в сторону перекрестка, где встречались сразу три улицы.
— А-а…
Тинаяма меня бросил!
Да нет, он, наверное, просто не понял, что это я. Без фирменного фартука химчистки чем я отличалась любого другого незнакомого ему человека? А сегодня к тому же во всей этой одежде вид у меня был совершенно нелепый. Неудивительно, что он прошел мимо.
Все то время, что эти мысли крутились в голове, на меня продолжал обрушиваться град бобов, баскетбольный мяч больно бил по спине под громкий смех детей. Обхватив колени руками, я почти уже свернулась в шар, как мокрица в момент опасности, и тут раздалось громкое:
— Хватит!
Я высунулась из своего шара и увидела, что позади детей стоит человек в громоздком, словно раздутом тренче.
— Нельзя бросаться в людей. Это бобы. Их едят.
С этими словами мужчина в тренче подобрал с земли несколько бобов, как ни в чем не бывало сунул их в рот и радостно захрустел. Дети замерли с испуганным видом, потом суетливо принялись собирать разбросанные по земле бобы и распихивать их по карманам, поглядывая при этом на своего главаря — того самого мальчишку, который стоял в воинственной позе на стуле. Тот, засунув баскетбольный мяч под футболку и поджав губы, мрачно переводил взгляд с меня на мужчину в тренче и обратно. Один из детей рядом с ним достал из кармана боб и собирался было засунуть его в рот, но главарь тут же спрыгнул со стула и шлепнул его по руке.
— Не ешь то, что упало.
От его шлепка боб выскочил у ребенка из рук и угодил прямиком в меня.
Это послужило своего рода сигналом — дети вдруг заорали и всей ватагой рванули по направлению к перекрестку.
Я собрала несколько валявшихся на земле бобов, добавила к ним те, что попали мне за пазуху, и сунула в карман пиджака — пусть останутся на память. Потом, чтобы не мешать прохожим, я поднялась с земли и, дойдя до стула, на котором еще минуту назад стоял главарь детей, снова уселась на него.
— Вы в порядке?
Мой спаситель, мой Урасима Таро, теперь стоявший всего в шаге от меня — на расстоянии дверной створки, — был одет не менее странно, чем я. На его голове красовался горчичного цвета фетровый берет, похожий на тот, что носят художники. Под распахнутым тренчем виднелся серый жилет, застегнутый на три пуговицы, из-под которого выглядывала женская блузка с рюшами. На поясе поблескивал серебряной пряжкой широкий темно-коричневый ремень. Ниже шла узкая юбка с принтом в виде карты мира, а под ней — обтягивающие черные кожаные брюки. На ногах у него были белые кроссовки, точно такие же, как у меня.
«Что-то общее у нас есть», — подумала я, разглядывая его.
— В начале года была акция по стирке кроссовок, помните? — вдруг сказал он.
— Что?
— В самом начале года. Чтобы прорекламировать чистку обуви, клиентам тогда разослали открытки с купоном на пробную стирку за полцены. Раз дают скидку, почему бы не попробовать, верно? Народ толпой повалил, принесли кучу обуви. Эти кроссовки — оттуда.
Я вспомнила. Из головного офиса в начале года действительно приходило распоряжение о запуске кампании по стирке кроссовок, и клиентов, сдающих обувь в химчистку, тогда и правда резко прибавилось. Он, что ли, об этом говорит?
— Я — Юдза.
— Как, простите?
— Юдза. Это двумя иероглифами записывается: «горячая вода» и «сидеть». Легко запомнить — сидеть в горячей воде, как в спа.
— А, понятно…
— Судя по вашему внешнему виду, вы тоже работаете в химчистке «Ракушка», так? Где ваш пункт расположен?
— В Шестом квартале, Имояма-рокутё-мэ. Отсюда минут двадцать пешком: если идти от станции
