Двое в Лондоне - Лао Шэ
– Ну как вам эти китайцы? – спросил тем временем Ивенс.
– Кажется, ничего, – ответила вдова. – Старший даже красив. А тут еще этот чай…
В тот же самый момент Ма Вэй говорил отцу:
– Почему ты молчал, когда пастор расхваливал дом? Неужели ты не видишь, что в разговоре с иностранцами, особенно с женщинами, надо все время преувеличивать? Без комплиментов они не могут!
– Ладно, я сам знаю, что говорить. Совершенно необязательно выкладывать все, что на душе… – ответил отец и, вынув шелковый платок, вдруг вытер им не лицо, а свои слегка запылившиеся сапоги.
6
Стояла типичная для конца апреля погода: то ясно, то пасмурно, то дождь, то солнце. Едва солнце выходило, как капли, сверкавшие на стекле, превращались в белый пар. Высокие тополя за окном, недавно выпустившие зеленые листочки, блестели после дождя мокрой серой корой, будто только что вымытые слоновьи ноги.
Господин Ма по-прежнему чувствовал себя уставшим, хоть и проспал все сорокадневное путешествие по морю. Непривычная европейская кровать под ним ходила ходуном, и ему казалось, что он слышит плеск морских волн. Он просыпался множество раз за ночь, открывал глаза, но в комнате было темно. Где же он – на корабле, в Пекине, в Шанхае? Все вокруг было смутно, ненадежно, и только окончательно проснувшись, он понимал, что уже находится в Лондоне. Как это печально! Ему вспомнились пекинские друзья, китайские пельмени и спектакли, покойные жена и брат, Шанхай… А потом он вдруг забыл все это и только тихо плакал.
«Ничего не поделаешь, человеческая жизнь состоит из печалей и радостей, расставаний и встреч! Раз уж приехал, надо привыкать, – успокаивал себя Ма Цзэжэнь. – Вот выучится сын, тогда и можно будет насладиться покоем, почувствовать себя настоящим господином!» Эти мысли и в самом деле успокаивали его, он вынимал из-под одеяла горячую руку, трогал усы, поднимал голову с подушки и прислушивался, нет ли каких-нибудь звуков в соседней комнате. Ничего не было. «Эх, молодой он, здоровый, ест досыта, спит сладко. Хороший парень, далеко пойдет!» – бормотал Ма-старший, и его глаза незаметно закрывались.
Потом он снова просыпался, снова засыпал – и так до самого рассвета, когда сон овладел им уже по-настоящему. Он вроде бы слышал, как поднялся сын, как проезжают машины за окном, но глаз открыть не мог. Примерно в половине восьмого миссис Уэндел постучала в дверь и крикнула:
– Господин Ма, горячая вода!
– Угу, спасибо! – ответил он и опять заснул.
Ма Вэй поднялся еще до семи. Ему так хотелось поскорее осмотреть Лондон, что он места себе не находил. К тому же вчера он лишь мельком видел дочь хозяйки и при отце постеснялся заговорить с ней. Сегодня за завтраком выдавался прекрасный случай, потому что отец наверняка не встанет.
Юноша тихо открыл занавеску. Только что прошел дождь, и солнечные лучи, точно золотые пчелы, несущие мед в свой улей, брызнули на руку Ма Вэя. Он надел цветной халат европейского покроя, купленный им в Шанхае, терпеливо дождался горячей воды и побрился. Бриться он научился лишь на корабле благодаря тому, что в Шанхае раздобыл безопасную бритву, и делал это с раннего утра, когда в умывальной еще никого не было. Правда, на лице у него тогда насчитывалось не более двух десятков волосинок, но после нескольких дней бритья поросль стала уже более солидной. Особенно приятно было смотреть в зеркало и чувствовать себя настоящим мужчиной. Он часто видел в кино, как герой с мыльной пеной на щеках дает отпор всяким злодеям, а потом недрогнувшей рукой продолжает бриться. Иногда он при этом даже целует женщину, оставляя у нее на губах следы мыла. Таким образом, бритье – не просто привычка, оно несет в себе элемент поэзии.
Побрившись, Ма Вэй прополоскал рот, причесался, тщательно вычистил костюм, оделся и уже хотел сойти вниз, да побоялся, что слишком рано. Тихонько приоткрыл дверь, выглянул – над белым фаянсовым кувшином перед дверью отца еще поднимался пар. Внизу мать и дочь разговаривали, он слышал это довольно отчетливо. Голос девушки звучал особенно звонко и притягательно; когда Ма Вэй разбирал какое-нибудь слово, он вздрагивал, точно лепесток под ударами дождевых капель.
Внизу зазвонил колокольчик – юноша догадался, что это призыв на завтрак. Он снова взглянул в зеркало: брови не только не топорщились, как всегда, а, напротив, красиво очерчивали глаза. Ма Вэй поправил галстук, костюм и пошел вниз.
Обычно миссис и мисс Уэндел ели на кухне, но из-за квартирантов перенесли трапезы в столовую. Когда Ма Вэй вошел туда, вдова была еще на кухне, а за столом сидела лишь дочь, читая газету, вернее, высматривая из нее новые модели шляпок. Увидев юношу, она сказала «Хэлло!» и даже не повернула головы.
На ней была зеленая кофточка без рукавов, прекрасно обрисовывавшая не только руки, но и грудь. Руки были белые, полные, блестящие, словно выточенные из слоновой кости и в то же время мягкие. Казалось, от них исходил аромат.
Ма Вэй распрямил плечи и спросил:
– Как сегодня погода?
– Холодно! – выдавила она из своих красных губ, по-прежнему не глядя на него.
Вошла миссис Уэндел с подносом, поинтересовалась:
– А ваш отец?
– Боюсь, что он еще не встал.
Хозяйка ничего не сказала, но на лице ее будто задернули шторки. Сев напротив дочери, она налила всем чаю – того самого, который подарил ей господин Ма. Она специально заварила его, и если бы не этот чай, то непременно взорвалась бы. Единственное, что она тихо процедила:
– Все равно я не буду второй раз готовить завтрак.
– Кто заставлял тебя сдать комнаты китайцам? – бросила дочь, отложив газету.
Юноша покраснел, нахмурился, хотел встать и выйти, но все-таки не встал. Миссис Уэндел взглянула на него и засмеялась, как бы говоря: «Даже рассердиться не умеет! Впрочем, китайцы любят, когда их бьют!» Потом она бросила укоризненный взгляд на дочь и передала Ма Вэю чашку:
– Чай очень ароматный! Китайцы умеют его выделывать, правда?
– Да, – кивнул юноша.
Вдова откусила бутерброд и уже хотела запить его, как дочь тронула ее за руку:
– Смотри не отравись!
Мэри говорила так открыто, словно Ма Вэя не было в комнате, как бы исходя из того, что китайцы – известные отравители, это не подлежит сомнению. Вполне возможно, что она даже
