Двое в Лондоне - Лао Шэ
– Ну как, чисто пол начищен? Занавески красивые?
Наполеон огляделся и завилял хвостом.
– Достойны ли китайцы жить в таком доме?
Наполеон замотал головой. «Ну вот, даже собака понимает, что не достойны! – подумала миссис Уэндел и немного раскаялась в том, что уже дала согласие. – Если б раньше знала, ни за что не сдала бы им комнаты!» Ворча, она спустилась вниз с собачкой на руках.
После ужина женщина стала прихорашиваться: заново причесалась, напудрилась, надела свое любимое синее платье с лисьим воротником (англичанки носят меха вне зависимости от сезона). Теперь все было готово к приему гостей. Хоть она и презирала китайцев, но, раз согласилась приютить их, должна вести себя соответственно. Вдова уселась в гостиной, взяла в руки роман Де Куинси «Исповедь английского опиекурильщика»[4] и стала его читать, чтобы потом было о чем поговорить с гостями.
Перед входом в дом миссис Уэндел пастор Ивенс сказал Ма-старшему:
– Когда увидите хозяйку, можете пожать ей руку только в том случае, если она сама ее протянет. А иначе достаточно ограничиться кивком. Это наш обычай. Не сердитесь, что я вам о нем говорю?
Господин Ма не только не сердился, но и поблагодарил пастора за науку. Они еще стояли перед дверью, а вдова уже заметила их через окно. Торопливо схватила зеркальце, посмотрелась, легонько поправила пальцами узлы волос за ушами. Вышла лишь на стук, открыла, и Наполеон, сидевший у нее на руках, дважды пролаял. Миссис Уэндел поспешно сказала: «Нельзя, шалунишка!» Болонка закатила глаза и, опустив уши, умолкла.
Продолжая держать ее одной рукой, вдова протянула другую Ивенсу. Тот представил хозяйке господ Ма. Не сгибая ни спины, ни шеи, она лишь слегка кивнула и мигнула, что должно было означать приветствие, а Ма-старший согнулся в глубоком поклоне. Он еще не успел распрямиться, когда она уже вошла в гостиную. Ма Вэй, несший чемоданчик, видел вдову лишь из-за спины Ивенса и вообще не удостоился приветствия. Все трое сняли в прихожей шляпы, пальто и последовали за хозяйкой. Она показала пастору и господину Ма на кресла, а Ма Вэю – на стул; сама села на табурет перед пианино.
Не дожидаясь ничьих речей, пастор начал хвалить Наполеона, а вдова в ответ – рассказывать всю историю собаки. После каждого эпизода пастор издавал восторженный возглас, хотя слышал эту историю больше двадцати раз. Вдова тем временем искоса разглядывала китайцев. Они показались ей совсем не такими отвратительными, как в кинофильмах, и она невольно усомнилась: может быть, это не настоящие китайцы? Или вообще не китайцы?
Господин Ма сидел напряженно, будто мелкий чиновник у начальства: спина выпрямлена, голова чуть опущена, ладони лежат на коленях… Ма Вэй, напротив, подражая пастору, закинул ногу на ногу и сунул левую руку в карман. Пока Ивенс расхваливал историю собаки, юноша успел рассмотреть все вокруг и время от времени вторил пастору, когда тот смеялся.
– Отец Ивенс, не поглядеть ли нам на третий этаж? – спросила миссис Уэндел, завершив наконец собачью эпопею. – Господин Ма?
Тот, видя, что Ивенс встает, тоже поднялся, как заведенный. Ма Вэй, вскочив, успел открыть перед вдовой дверь. Она показала им все верхние комнаты, и после каждой ее фразы пастор восклицал: «Прекрасно!»
Господина Ма клонило ко сну. Вдове и пастору он, конечно, поддакивал, но фактически ничего не слышал и не интересовался тем, что было в комнатах. Спать есть где – и ладно! К чему думать о другом? Одно только его беспокоило: не слишком ли мало одеял и матрацев на кроватях. Он даже подумал: всего два одеяла! Не холодно ли будет? В Пекине он закрывался двумя толстыми одеялами да еще ватным халатом.
Видя, что господин Ма ничего не говорит о комнатах, пастор решил заменить его:
– Превосходно! Я еще по дороге рассказывал им, что во всем Лондоне не найдешь такого прекрасного дома, как у миссис Уэндел! Правда, господин Ма? Теперь вы верите моим словам?
Ма Цзэжэнь покорно улыбнулся, но ничего не сказал. Ма Вэй, чтобы исправить неловкость, подхватил:
– Да, миссис Уэндел, все просто превосходно! Благодарим вас!
Они все спустились в гостиную, снова уселись. Хозяйка сказала о квартплате, о времени еды, о том, когда закрывается входная дверь. Пастор Ивенс после каждой фразы по-прежнему поддакивал, как маленький барабанчик большому. Господин Ма молчал, а сам думал: «Сколько ограничений! Я вижу, если жениться на иностранке, она тебя затаскает, словно кошка мышь!»
Когда вдова наконец договорила до конца, пастор встал:
– Миссис Уэндел, я не знаю, как и благодарить вас! Заходите при случае к нам на чай, поболтать с моей женой, хорошо?
При этих словах Ма-старший что-то вспомнил и тихо спросил Ма Вэя:
– Где наш чай?
Сын ответил, что в большом сундуке, а две коробки здесь, в чемоданчике.
– Неси же его сюда!
Ма Вэй повиновался и вынул чай. Ма Цзэжэнь, держа в каждой руке по коробке, произнес:
– Мы привезли из Пекина немного чая, позвольте преподнести его вам! – С этими словами он вручил одну коробку пастору, а другую поставил на пианино. По конфуцианским правилам мужчины и женщины могут общаться, но не сближаться, так что передать коробку прямо в руки вдове он не решился.
Пастор, проведший в Китае много лет, знал китайские обычаи и не удивился, лишь сказал хозяйке:
– Ручаюсь, что чай хороший!
Вдова поставила Наполеона на табурет, взяла чай и, изумленно раскрыв рот, смотрела на иероглифическую надпись, на изображение богини Чанъэ, летящей на луну.
– Как интересно! – промолвила она и впервые по-настоящему взглянула на господина Ма. – Это мне? Вы дарите мне такую дорогую вещь?
– Конечно, – ухмыльнулся в усы Ма-старший.
– О, благодарю вас!
Пастор попросил у хозяйки лист бумаги, аккуратно завернул свою коробку и сказал:
– Моя жена очень любит китайский чай. Представляю, как она будет молиться за вас Господу!
Тут он закрутил своими желто-карими глазами, подумав, что даром принимать такой подарок неудобно, да и перед вдовой полезно продемонстрировать, что миссионеры не чета обычным людям. Надо, по крайней мере, показать гостям город, хотя бродить по улицам с китайцами очень неприятно.
– Господин Ма, – произнес он, – увидимся завтра. Я повожу вас по Лондону, так что встаньте пораньше!
Он надел пальто, засунул коробку в карман и еще прикрыл ее рукой, потому что высокая круглая коробка слишком напоминала винную бутылку, а миссионеры всегда должны помнить о Боге и об окружающих.
Ма Цзэжэнь хотел проводить его,
