Великий разлом - Кристина Энрикез
– Что же нам делать? – спросила наконец Валентина Хоакина.
– В каком смысле? Мы же сидим. Таков был план.
Валентина взглянула на Ренату, и та ей кивнула.
– И скандируем, – добавил Хоакин. – Помнишь наш девиз?
– Да, разумеется помню, – сказала Валентина. – Но кто нас слушает?
– Как же, все эти люди, – ответил Хоакин, поведя рукой вдоль шеренги.
Валентина вздохнула. Она подумала, что муж у нее добрый человек, но иногда такой наивный.
– Эти люди и так на нашей стороне, но кто еще – из тех, кто стоит за всем этим, – кто еще услышит нас, любимый?
|||||
Молли ехала поездом в Гатун и возилась со своим фотоаппаратом. Он достался ей в подарок вместе с подпиской на журнал «Спутник молодежи», который она получала когда-то, и она протирала замшевой салфеткой латунный объектив, удаляла пыль с гармошки и корпуса из красного дерева.
До приезда сюда Молли видела фотографии Панамы – на всех было одно из двух: либо канал, либо джунгли. Ни разу она не видела изображения самого города. Это ее поражало. Поэтому, когда в редакцию газеты пришла женщина и сказала, что ее родной город скоро исчезнет, Молли решила, что ей следует запечатлеть его, пока этого не произошло. Она полагала, что фотография сама по себе служит своего рода средством сохранения, гарантирующим, что всякий конкретный момент, будь то вид, человек или город, продолжит хоть как-то существовать.
|||||
Омар уселся на землю среди людей, сидевших лицом к реке и Гатуну. Позади них виднелся ряд домов. Облака над головой разошлись, пропуская солнечный свет. Омар пробыл там достаточно долго, чтобы понять, в чем состоял их протест. Весь город вынуждали переехать. Это само по себе было достаточно ужасно, но Омара особенно угнетало осознание того, что он приложил руку к их мучениям. Все эти месяцы он работал на канале. Он копал грунт, который должны перевезти сюда для строительства огромной Гатунской плотины. Возможно, это и не был тот самый грунт, но уже одной вероятности того, что он мог быть причастен к их мучениям, было достаточно, чтобы он почувствовал свою ответственность. И это только усиливало его желание как-то помочь.
|||||
Валентина окинула взглядом людей, собравшихся вместе, и снова подумала о том, что сказал Хоакину репортер из «Ла Эстреллы»: что-то должно произойти, прежде чем об этом напишут. Ну, что-то, несомненно, происходило, разве нет? Однако здесь не было ни одного представителя какой-либо газеты.
– Bueno, – пробормотала Валентина. – Значит, мы сами напишем свою историю.
Хоакин с Ренатой повернулись к ней.
– Что? – спросила ее сестра.
Валентина теребила флаг, лежавший у нее на коленях. Сидеть вот так было идеей Хоакина, и, хотя сперва она казалась вполне логичной, теперь Валентина подумала, что они не могут просто сидеть сложа руки.
– Нам надо встать, – сказала Валентина.
– Я что-то упустил? – спросил Хоакин.
– Если они к нам не придут, значит, нам надо самим к ним пойти.
– О чем ты говоришь? – воскликнул Хоакин.
– Мы должны поехать поездом в город.
– Кто?
– Все мы. А там пройти маршем к Президентскому дворцу и выразить свой протест.
Хоакин с Ренатой посмотрели на нее как на помешанную.
– Доверьтесь мне, – сказала она.
Валентина встала. Справа от нее была Рената, а слева – Хоакин и еще порядка пятидесяти людей, и она крикнула им всем:
– ¡Oye![58]
Сальвадор, Ксиомара и Жозефина, стоявшие ближе всех, подняли головы, но дочь Изабель продолжала играть на флейте, и лошадь, привязанная к валуну, фыркала, и люди, конечно, болтали, так что большинство не могло ее услышать из-за всего этого гомона. Валентина сложила ладони рупором и снова закричала, и на этот раз больше людей подняли головы – Максимо помахал ей, как будто она просто здоровалась, – но только когда воздух прорезал свист, все, кто сидел, и прочие участники протеста внезапно прекратили свои занятия и подняли глаза.
Валентина повернулась на звук и увидела полицию.
– Черт, – услышала она Хоакина.
– Хорошо, – пробормотала Валентина и, все еще стоя, спокойно подняла свой флажок, сшитый вручную, и воздела его над головой.
Хоакин дернул ее за юбку.
– Хочешь, чтобы тебя арестовали?
– Я хочу, чтобы меня заметили, – сказала она.
На самом деле прибыл только один полицейский, и Валентина была разочарована, что на них не надвигалась маршем целая армия, – один-единственный полицейский, белый мужчина в форме цвета хаки и остроконечной шляпе, приближался к ним, дуя в свисток и подняв левую руку с растопыренными пальцами. Валентина не знала, откуда он взялся, но, даже если это был всего один человек, хоть кто-то, по крайней мере, обратил на них внимание.
Офицер прошел вдоль шеренги по самому берегу реки, осматривая собравшихся. Где-то на полпути он остановился и крикнул что-то, чего Валентина не разобрала.
Хоакин снова дернул ее за платье и прошипел:
– Я правда думаю, тебе лучше сесть.
– Нет.
Кроме Валентины, все, кто стоял, когда воздух прорезал свист, быстро опустились обратно на землю. Теперь все в шеренге ждали, что будет дальше. Несколько секунд единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум реки. Затем Валентина крикнула:
– Мы тут!
Полисмен резко повернул голову и пристально посмотрел на нее.
– О боже, – прошептал Хоакин.
– Мы тут, и мы отсюда не уйдем! – закричала она.
Полицейский резко свистнул в свисток и, не сходя с места, что-то прокричал в ответ, только по-английски, и Валентина понятия не имела, что он сказал.
– Пожалуйста, – умолял ее Хоакин.
Но Валентина продолжала кричать, и полицейский что-то кричал в ответ, и Валентине пришло в голову, что точно так же, как она не могла понять его, он не мог понять ее. Они что-то кричали друг другу на языках, которых другой не понимал. Абсурдность происходящего заставила ее рассмеяться. Откуда ни возьмись, у нее вырвался смех, громкий и округлый, как луна.
– Чему ты смеешься? – спросил Хоакин, не вставая.
Смешного, конечно, было мало. Точнее, совсем ничего, но Валентина смеялась как заведенная, что, похоже, только
