Великий разлом - Кристина Энрикез
|||||
– Стойте! – выкрикнул Омар со своего места.
Однако полицейский, казалось, не слышал его. Он все так же двигался к женщине в поллере, которая, по неясной Омару причине, смеялась.
Омар быстро встал. Он чувствовал на себе взгляды людей с обеих сторон. Вдалеке, краем глаза, он заметил девушку, которая, присев на корточки, щелкала фотоаппаратом, ее светлые волосы на солнце казались почти белыми.
– Стойте! – снова прокричал Омар, стоя в полный рост.
Полицейский резко обернулся. Он положил руку на конец дубинки, висевшей у него на поясе.
Омар с трудом сглотнул.
– Пожалуйста, – сказал он по-английски. – Никто здесь не делает ничего плохого. Это их дом. Они пытаются спасти его, вот и все.
Полицейский остановился, и на секунду Омару показалось, что его можно урезонить. Но тут на другом конце шеренги женщина снова закричала по-испански:
– Мы тут!
И полицейский вытащил свою дубинку и снова направился к ней.
Полицейский, которого звали Томас Роуленд, забрел в тот день в Гатун вовсе не из-за сообщений о беспорядках, а в рабочем порядке, совершая свой обычный обход. Его работа прежде всего заключалась в том, чтобы быть на виду, и за несколько месяцев, проведенных на перешейке, все, что он делал, – это расхаживал в своей униформе, демонстрируя власть. Он обнаружил, что, даже когда он не чувствовал себя особенно властным, одна только форма заставляла людей приосаниться и вести себя хорошо. Он не привык, чтобы на него реагировали иначе, и уж точно не привык, чтобы над ним смеялись. Он сказал себе, что ему станет лучше, если он сможет заставить эту женщину хотя бы присесть. Однако когда Томас подошел ближе, люди, стоявшие по обе стороны от женщины, встали и тоже начали кричать. Затем, как будто кто-то подал сигнал, которого он не уловил, все до единого, кто еще сидели, внезапно вскочили на ноги, и Томас оказался лицом к лицу с толпой, скандирующей что-то, чего он не понимал.
– Мы тут! – закричал Омар вместе со всеми.
Их голоса звучали не совсем в унисон. К тому времени, когда начинали скандировать в одном конце шеренги и звук доносился до другого конца, первая часть шеренги снова начинала скандировать, и слова накладывались друг на друга, но они все равно продолжали. Полицейский, который сначала шел к ним, изменил курс и отступил. Он держал свою дубинку перед собой, как бы отгоняя их, и, хотя никто ничего не делал, кроме как стоял на месте и скандировал, полицейский продолжал медленно отступать.
«Он готов уйти», – с некоторым удивлением подумал Омар. То, что они делали, должно было сработать. Затем на илистом берегу реки полицейский поскользнулся и упал в бурлящую воду.
Все тут же умолкли. Люди застыли в замешательстве. Через долю секунды все ринулись к реке. Когда Омар добрался туда, вокруг царила такая неразбериха, что он не понимал, что происходит, пока не увидел полицейского в нескольких футах ниже по течению, он цеплялся за старый выступающий корень, чтобы его не унесло течением.
Хоакин подбежал к полицейскому, уперся ногами в грязь и протянул руку. Полицейский, вцепившийся в корень, только посмотрел на него снизу вверх. Хоакин вытянул руку еще дальше, пошевелив пальцами для убедительности.
– ¡Ven, hombre![59]
Затем он поскользнулся и опустился на одно колено, оказавшись в опасной близости от воды. Когда он пришел в себя, мужчина, приплывший в лодке, подскочил к полицейскому и протянул ему свой шест, веля хвататься. К тому времени все столпились на краю берега, выкрикивая указания друг другу. По другую сторону от Хоакина Валентина опустилась на колени и закричала полицейскому, чтобы он, ради бога, хватался за шест или за руку ее мужа! Когда наконец полицейский ухватился за шест, мужчина с лодки и еще трое людей стали тянуть его что было мочи. Хоакин наклонился, схватил полицейского за локоть и вытащил на берег.
Все смотрели, как полицейский, стоя на четвереньках, тяжело дышал. Он потерял в реке фуражку и промок до нитки, но в остальном выглядел нормально. Все ждали, что он скажет: поблагодарит их, арестует или сделает что-нибудь еще. Однако он просто вскочил на ноги и, не сказав ни слова, убежал.
На берегу реки люди хлопали друг друга по плечам, пожимали руки и обнимались. Сальвадор и Максимо поздравили лодочника с шестом. Человек с флагом стоял на валуне, где была привязана его лошадь, и размахивал флагом, выкрикивая:
– ¡Viva el Istmo![60]
И несколько человек прокричали в ответ:
– ¡Viva Gatún!
Хоакин, в шоке от случившегося, присел на корточки. Они что-то сделали, да? Строго говоря, они обратили в бегство всего одного человека, да, и оставалось неясным, сами ли они совершили этот подвиг, или то была заслуга матери-природы, но так или иначе это было неплохо для начала. Он повернулся к Валентине, которая стояла на коленях рядом с ним, и встретился с ней взглядом. Казалось, она, его красавица жена, точно знала, о чем он думает, потому что она улыбнулась ему. Хоакин рассмеялся и заключил ее в объятия, а затем, охваченный ликованием, встал и обнял заодно Ренату.
Валентина слушала, как все вокруг радовались. Они не достигли того, на что она надеялась. Высказывание имело значение только в том случае, если кто-то мог его услышать, и в будущем им еще предстояло найти способ заставить какого-нибудь правительственного чиновника выслушать их. Но пока, на сегодня, она будет довольствоваться сознанием того, что они сделали первый шаг. Она решила, что у них еще есть время, чтобы спасти город.
|||||
Молли в тот день сделала пять фотографий. Проявив, она сложила их в коричневый конверт и отнесла мистеру Атчисону в надежде, что он напечатает их в газете. Мистер Атчисон быстро просмотрел их и протянул ей обратно.
– Нам они не подходят, – сказал он. Когда Молли попробовала возражать, указывая, что это исключительный материал – никакая другая газета, насколько ей было известно, не писала о волнениях в Гатуне, – мистер Атчисон покачал головой. – Мы не освещаем местные беспорядки.
Он посоветовал ей вернуться на свое рабочее место и заняться своими прямыми обязанностями.
31
Ада стояла в империи
