Великий разлом - Кристина Энрикез
– Надо будет сделать это пораньше, – сказал Леонард.
– Чем раньше, тем лучше, – ответил Джей Ар.
Леонард откинул одеяло до талии девушки и, вдохнув отчетливый аромат черного торта, витавший в воздухе, прижался ухом к ее груди. Мама не сводила с нее глаз, пока он бережно ощупывал кончиками пальцев ее ребра и спину. Дыхание было затрудненным. Слышался глухой, рокочущий звук жидкости с левой стороны. Доктор попросил ее поговорить и обнаружил признаки эгофонии, опять же слева. Тем не менее пульс оставался сильным.
– Вы сможете сделать операцию? – спросила мама девушки.
– Операцию? – сказал Леонард.
– Разве не за этим вы пришли?
В ее глазах читалась отчаянная надежда, которую он давно привык видеть после стольких лет работы.
– Ей не нужна операция, – ответил Леонард.
– Но у нас был другой врач, и он так сказал.
– Полагаю, что предыдущий врач опасался пневмоторакса, но у вашей дочери плевральный выпот, что не столь серьезно. Из чего следует, что, хотя ей в самом деле требуется вмешательство, это не операция per se, а всего-навсего аспирация.
Жена Леонарда, уже покойная, иной раз выговаривала ему сквозь смех, что он выражается таким языком, которого никто не понимает. Он попробовал переформулировать:
– Через заднюю стенку грудной клетки вводится игла, чтобы откачать оставшуюся жидкость.
– Но раньше…
Леонард испытывал сомнения в добросовестности предыдущего обследования, но, не желая бросать тень на репутацию коллеги, позволил себе сказать:
– Опасение пневмоторакса было по-своему логично, но я не нахожу подтверждений его обоснованности. Нам нужно только дренировать легкое.
– Вы уверены?
Он взглянул ей в глаза.
– Готов поставить свою жизнь.
Миллисент почувствовала, как в груди у нее взметнулась надежда.
– Когда? – спросила мама мягко.
– Могу прямо сейчас. Это займет минут десять, плюс-минус.
– Сейчас?
– У меня с собой все необходимое.
Миллисент наблюдала за мамой. Ее глаза были широко раскрыты, и она начала быстро моргать, как будто сдерживала слезы. Но ничего не ответила. И пока доктор продолжал смотреть на маму, Миллисент сказала с кровати:
– Да.
|||||
У Люсиль чуть не закружилась голова, когда она помогала Миллисент встать с кровати и провожала ее на кухню, где доктор уже раскладывал на столе инструменты. Каких-то полчаса назад она сидела на крыльце мрачнее тучи, убежденная, что ей не остается ничего, кроме как продать дом. Дом и землю. Ее кусочек мира. Она вглядывалась в деревянные половицы, прикидывая, сколько сможет выручить за них. Сколько стоит каждая оконная рама, гвоздь и балка? Сколько стоит прочная входная дверь? Сколько стоят камни, из которых сложено крыльцо? Для нее они стоили очень дорого – крыльцо перед домом она считала особым признаком успеха, – но заплатит ли кто-то другой хорошую цену? Услышав стук копыт, она подняла голову и увидела, что по Эстер-лейн к ее дому приближается коляска. Из коляски вышел мужчина с черной кожаной сумкой и направился к крыльцу. Люсиль сидела неподвижно. Подойдя к подножию лестницы, мужчина спросил:
– Люсиль Бантинг?
Она ответила утвердительно, но не встала. У нее мелькнула ужасная мысль, что это нарочный, который пришел сообщить ей, что с Адой в Панаме что-то случилось. Она крепче сжала подлокотники кресла.
Мужчина приподнял шляпу.
– Доктор Леонард Дженкинс, – представился он.
Люсиль испытала такое потрясение – совсем не этого она ждала, – что попросила его повторить. Он повторил свое имя и спросил, есть ли у нее дочь, которой требуется медицинская помощь, и, когда Люсиль пролепетала, что да, есть, он сказал:
– Я здесь как раз для этого.
– Вы из богадельни? – спросила она.
– Нет. У меня практика в городе. Я часто выезжаю по вызовам, подобным вашему.
Люсиль медленно кивнула. Если он не из богадельни…
– Сколько? – нерешительно спросила она.
– Безвозмездно.
Люсиль решила, что будет экономить каждый пенс и шиллинг, во всем себе отказывая, и наберет стеклянную банку, сколько бы времени на это ни ушло, и как только она, наконец, накопит то, что сочтет достаточной суммой, то отнесет банку в поместье Кэмби и поставит перед дверью – и больше ноги ее там не будет. Она не будет ему ничем обязана. Это было важно для нее. Она хотела идти по жизни, ничем никому не обязанной, особенно Генри.
|||||
Доктор велел Миллисент сесть прямо, облокотившись на кухонный стол. Он простучал пальцем ее ребра, считая вслух. Сказал:
– Теперь сиди смирно.
И ввел иглу. Миллисент пронзила боль. Она вздрогнула, но постаралась не шевелиться.
– Хорошо, – кивнул доктор. – Теперь не дыши.
Мама сидела напротив нее, держа дочь за руки. Миллисент сидела с закрытыми глазами, слыша тихие звуки: дыхание, доктор что-то кладет и берет со стола.
– Все у тебя хорошо, – повторял он периодически. Через некоторое время он попросил: – Напевай мне, пожалуйста.
Миллисент не знала, что напевать, но услышала, как запела мама – не песню, а просто ноту. Одну-единственную ноту, которая раскатывалась по воздуху ровно и сильно. Это был единственный раз, когда Миллисент услышала, чтобы мама что-то пела за пределами церкви. Миллисент перевела дыхание и взяла ту же ноту, но внезапно снова ощутила боль.
– Вынул иглу, – сказал доктор.
Миллисент открыла глаза. Она почувствовала, как доктор перевязывает ее, закрывая рану. Он касался ее с нежностью. Мама все еще держала ее за руки, сидя за столом напротив и глядя ей в глаза.
– Уже все? – спросила мама.
– Все, – ответил доктор. – И я полностью убежден, что ваша дочь будет в полном порядке.
Миллисент увидела, как мама снова сморгнула слезы. Она сжала пальцы Миллисент и прошептала:
– На все воля Божья.
Мама помогла Миллисент вернуться в постель, пока доктор собирал свои вещи, и после того, как мама подоткнула ей одеяло, обняла за плечи и поцеловала в лоб, она пошла проводить доброго доктора. Миллисент почувствовала, как на нее снизошел покой, тот
