История дьявола - Вильгельм Фишер

Нечего удивляться тому, что фанатики-монахи в публичных проповедях своих нападали на женщин, называя их орудием сатаны для соблазна людей, преддверием ада, созданным одновременно с дьяволом, в существами, которых нельзя считать за людей.

Роковой удар, полученный церковью — антисоциалистической и благодаря своей власти все более отчуждавшейся от простого народа — вызван был отчасти и влиянием язычников-неоплатоников. Удар этот был тем чувствительнее, что против римской церкви,; и без того уже потерпевшей не мало, поднялись с огнем и мечом раскольники — вандалы: как и все германцы, обращенные в христианство Ульфилой, апостолом вестготов, они были арианами. Когда пришла опасность, простой парод, совсем потерявший здравый смысл от всех чудес святых, ожидал, что христианский Бог пошлет с неба на бесчеловечных варваров дождь из смолы и серы; когда же этого не случилось, он почувствовал разочарование и обратился опять к старым своим богам, о которых Гомер говорил:

„Боги странствуют повсюду в разных образах, похожие на путешественников из чужих стран“.

Народ старался подкупить богов жертвоприношениями, и, по примеру своих предков, державшихся относительно богов умной политики „do ut des“, договорами и обетами. То, что в прежнее время часто тайным образом заключались договоры с чертом, подтверждает такой авторитет, как Василий Великий (329—379 по Р. X.). В своих диалогах рассказывает он о договоре, который заключил с дьяволом его собственный слуга Протерий. Договоры эти надо понимать не в смысле апокалипсиса, а так, как эллины заключали договоры со своими древними богами. Даже знаменитый договор с дьяволом святого Теофила надо понимать в смысле „do ut des“, и он не имел ничего общего с средневековыми письменными обязательствами, по которым дьявол получал всю выгоду, а его партнерши — только виды на пытку и костер. Терроризм монахов не признавал обратной стороны медали и опасностей веры в дьявола, которая, вместе с аскетизмом — противным здравому смыслу, враждебным браку и потому противообщественным, — должна была непременно возмущать тех, кто понимал, что такая святость противна природе и ведет к гибели. — „Когда церковь затмевает все остальное“, — говорит англичанин Чарльз Вильям Геккеторн, — „и держит в своих руках все нити, нельзя ничего изменить иначе, как с помощью ереси, и последняя непременно должна лечь в основу всякого политического или духовного восстания“. Так образовалась во втором столетии секта адамитов, поклонявшихся дьяволу и имевших целью свергнуть господство монахов и получить гражданскую свободу. Гораздо опаснее для церкви была революционно коммунистическая секта донатистов и нищенствующих (бегунов), основанная в 311 г. по Р X.; эти сектанты бродили шайками в римской провинции, Северной Африке, чтобы по собственному усмотрению и силою оружия восстановлять справедливость, освобождать рабов и т. д. Как союзник вандалов, они разделили их участь. Несмотря на эти опасные симптомы, в Риме и Византии, где подготовлялся великий раскол, не нашли ничего лучше, как придать учению о дьяволе догматическую форму. Уже в 321 году был издан закон, запрещавший заниматься черной магией.

Женщины, говорившие, что они ездили с чертями на драконах или других животных, предавались отлучению от церкви. В 357 году угрожали смертной казнью тем, кто позволял предсказывать себе будущее и объяснять знамения неба. Гонорий велел преследовать всех магов и явились первые мученики за веру в дьявола. Сатана сделался популярным и осмелился так одурачить одного благочестивого епископа, что тот завел любовную игру с хорошенькой монахиней. Сатана был всюду, как свой человек и пользовался большей силой, чем прежде.

Чертей и злых духов развелось так, же много, как песку на морском берегу, потому что с тем же безумием, с каким во времена гонений на христианство фанатики-христиане считали римскую господствующую религию за дело рук дьявола, основавшего ее для почитания самого себя, так и теперь они превратили германских богов в царство демонов: из Вотана сделали дьявола охоты, который мчится на черном копе, из светлой и радостной Гольды — главную ведьму, и из козла и вепря, посвященных Донару и Фро, — животных, на которых ездили сатана и его родственники. Вера в дьявола и боязнь сатаны и его могущества пустили такие глубокие корни в конце третьего столетия, что христиане в войсках прикрепляли к своим шлемам знак креста, как средства против чар дьявола, когда по приказанию императора присутствовали при языческом жертвоприношении. Страшные гонения на христиан в 303 году, по приказу Диоклетиана, встречали последний отпор в этом презрении к официальной религии, которое приводило языческих священнослужителей в сильнейшую ярость.

Император, вообще отличавшийся тактичностью, сделал в этом отношении большой промах, и приказ его действовал на христиан, как железистая ванна, между тем как во многом они начали уже приспособляться к нравам и обычаям язычников.

Из огня пыток и мучений — как Феникс из пепла — рождалось чистое ученье, освобожденное от шлаков. Святой Киприан, который сам умер мученической смертью, говорил о больших гонениях, устроенных Децием в 250 году, что это „целебная и даже необходимая мера“. Чем больше церковь, — как во времена Константина, — предавалась теологическим спорам о существе Бога, оттесняя на задний план самую сущность христианства, и чем больше она старалась сделаться господствующей кастой, окружая себя восточной пышностью с целью действовать ошеломляющим образом на христиан, тем сильнее становилась опасность со стороны реформации, стремившейся вернуться к простоте отцов. Внешняя, сказочная роскошь и церковная музыка, заимствованные из языческого богослужения, сделали то, что — по словам Шлоссера — „христианская религия превратилась в настоящее язычество“. Это были очень опасные новшества, как и дорогие статуи Христа, апостолов и святых, это напоминало языческий культ и вызывало сильное неудовольствие истинных поборников христианской веры. Святой Августин, Златоуст, и другие громили идолопоклонников и язычников-новаторов, переставших быть христианами. Но мода или дух времени брали свое: красивая внешность действовала на чувства, и на церковные службы ходили, как теперь ходят в онеру. Впрочем, эта мода не вызывалась чувственностью и стремлением к художественности, как в языческом культе, а имела утонченно-спекулятивную тенденцию.

„Новый господин“

Новый господин, как это и подобало ему, явился из дремучих первобытных лесов Германии. Торжественность и великолепие религиозного культа пришлись ему по вкусу, и так как и тогда „Париж стоил мессы“, то он и воспользовался огромным влиянием христианской церкви на умы, чтобы достигнуть своих целей посредством мессы; при этом он давал то, что ему больше не нужно было, и брал то, в чем нуждался. Гримм обращает внимание на внутреннюю связь между духом