Измена. Жена на полставки - Екатерина Мордвинцева
— Вы правда это сделаете?
— Правда, — я взяла её за руку. — Алла, я не враг вам. Я мать Коли и бабушка Софы. Я хочу для них лучшего. И я хочу мира в семье. Давайте заключим перемирие. Ради ребенка.
Алла заплакала.
— Простите меня, — всхлипывала она. — Простите за то, что я не пустила вас тогда. Коля сказал, что вы уйдете, успокоитесь и вернетесь, а я... я поверила. Я дура.
— Ты не дура, — я погладила её по руке. — Ты испуганная женщина, которая боится за свою семью. Я понимаю. Сама такая.
— Что мне делать? Что говорить Коле?
— Скажи ему правду, — посоветовала я. — Всю. Как есть. И если он захочет — пусть придет ко мне. Мы поговорим. По-мужски. Без свидетелей.
— Он придет, — Алла вытерла слезы. — Я обещаю. Он придет.
Мы проговорили еще час. О Софе, о школе, о каникулах, о том, как важно, чтобы ребенок чувствовал себя любимым и защищенным. Алла рассказывала, как Софа скучает по мне, как спрашивает, когда бабушка придет, как рисует для меня открытки и прячет их под подушку.
Я слушала и плакала.
Внучка скучает.
Моя девочка.
Я обещала себе, что сделаю всё, чтобы она была счастлива.
Когда я вышла из кафе, Олег ждал в машине.
— Ну как? — спросил он, когда я села на заднее сиденье.
— Есть шанс, — ответила я. — Алла согласилась на перемирие. Коля, возможно, придет поговорить.
— Это хорошо, — он кивнул. — А Толик?
— Толик останется в дураках, — я улыбнулась. — Его пешки сдаются.
— Так бывает, — Олег повернулся ко мне. — Когда армия перестает верить в своего командира.
— Я надеюсь, он не натворит глупостей, — вздохнула я.
— Натворит, — уверенно сказал Олег. — Такие, как он, не умеют проигрывать. Но мы будем готовы.
— Спасибо тебе, — я коснулась его плеча. — За всё.
— Не за что, — он накрыл мою ладонь своей. — Я же сказал: я рядом.
И в этот момент, глядя на его сильную широкую ладонь, которая лежала поверх моей, я поняла: я не одна.
Я больше никогда не буду одна.
И это знание грело лучше любого солнца.
Глава 8
Светлана…
Тишина в доме Гурьянова была особенной — не давящей, а какой-то уютной, словно сама квартира умела слушать и не перебивать. Я сидела на кухне с чашкой вечернего чая и смотрела, как за окном медленно гаснет день. Небо окрасилось в багрово-оранжевые тона, и где-то далеко, за крышами домов, угадывалась тонкая полоска заката.
Мысль о том, что Коля может прийти сегодня, не покидала меня с самого разговора с Аллой. Она обещала поговорить с ним, убедить, что перемирие — единственный способ сохранить семью. Не нашу с Толиком — ту, что была важнее: нашу с детьми, с внучкой.
Но пройдёт ли Коля сквозь гордыню? Сможет ли признать, что был неправ, когда выставил мать за дверь?
Я не знала.
Я вообще многого не знала последние дни. Моя жизнь, такая понятная и распланированная на годы вперёд, превратилась в лоскутное одеяло из чужих слов, поступков и решений. Я перестала быть женой, но не стала ещё ничьей другой. Я была в подвешенном состоянии — ни здесь, ни там, ни своя, ни чужая.
И только присутствие Олега рядом — его молчаливая поддержка, его утренний кофе, его твёрдое «я рядом» — удерживало меня от того, чтобы окончательно рассыпаться на части.
— О чём задумалась? — Олег вошёл на кухню бесшумно, как кот, и я вздрогнула, услышав его голос у самого уха.
— О сыне, — честно ответила я, не оборачиваясь. — О Коле.
— Он придёт, — уверенно сказал Олег, садясь напротив. — Матери не бросают. Даже взрослые сыновья это понимают, просто не всегда могут признать.
— Откуда ты знаешь?
— У меня нет сына, — он усмехнулся, — но я был сыном. И помню, как однажды обидел мать. Ушёл, хлопнув дверью, не разговаривал три дня. А потом пришёл. С цветами. И сказал: «Прости». Потому что понял: мать — это единственный человек, который простит всё. Даже если ты не прав. Даже если ты виноват. Даже если ты всё испортил.
— И твоя мать простила?
— Она умерла через месяц, — тихо сказал Олег. — Я успел сказать «прости», но не успел сказать «люблю». С тех пор говорю это каждому, кто мне дорог. Потому что никогда не знаешь, когда этот шанс отнимут.
В его глазах блеснула непролитая слеза, и я вдруг с такой остротой поняла, как же одинок этот сильный, уверенный в себе мужчина. У него есть дочь, которая выросла и стала чужой. Есть работа, которая заполняет всё пространство. Есть деньги, дом, машины — но нет того, ради чего всё это имеет смысл. Нет любви. Нет семьи. Нет тепла.
— Олег, — я протянула руку и накрыла его ладонь своей, — ты не один. Я здесь.
— Я знаю, — он перевернул руку и сжал мои пальцы. — И это единственное, что держит меня на плаву.
Мы сидели так — молча, держась за руки, — и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.
Чай остыл.
За окном стемнело.
Где-то в коридоре послышались шаги — Даша вернулась от подруги, на цыпочках прошла в свою комнату, не зажигая света.
— Она боится нам мешать, — заметил Олег, усмехнувшись.
— Или боится увидеть что-то, чего не должна, — добавила я.
— А что она не должна увидеть? — он поднял на меня вопросительный взгляд.
— Пока ничего, — я мягко высвободила руку. — Давай не будем забегать вперёд.
— Хорошо, — он не стал спорить. Встал, подошёл к окну, вглядываясь в темноту. — Я позволил себе слишком много за последние дни. Признания, обещания, прикосновения. Это нечестно по отношению к тебе. У тебя и так сейчас хаос в жизни, а я подливаю масло в огонь.
— Ты не подливаешь, — я подошла к нему, встала рядом. — Ты даёшь мне тепло. И я благодарна за это. Даже если не знаю, как ответить.
— Ты уже ответила, — он повернулся ко мне. — Ты здесь. Ты не ушла. Ты не поставила стену. Для меня это — ответ.
— Не торопи события, — попросила я.
— Не тороплю, — он кивнул. — Я умею ждать. Пятнадцать лет умел — умею и дальше.
Он вышел из кухни, пожелав спокойной ночи.
Я осталась одна.
Чай давно остыл, и я вылила его в раковину, вымыла чашку и поставила сушиться. Бессмысленное действие, которое помогало занять руки и мысли. Пока делаешь что-то простое, механическое, мозг отдыхает и перестаёт генерировать
