Измена. Жена на полставки - Екатерина Мордвинцева
— Тсс-с-с, — я гладила его по спине, как в детстве, когда он плакал из-за разбитой коленки или двойки в школе. — Всё хорошо, сынок. Всё прошло. Я не держу зла.
— А я держу, — глухо сказал он. — На себя. На отца. На Аллу, хотя она и не виновата. На весь мир.
— Не надо, — я отстранилась, заглянула ему в лицо. — Злость разрушает. Я это знаю. Я сама была злой первые дни. На Толика, на тебя, на судьбу. Но злость не помогает. Она только мешает видеть главное.
— А что главное? — спросил он.
— Что мы живы. Что мы вместе. Что у нас есть Софа, которую мы любим. Что мы можем всё исправить.
— Мы можем? — с надеждой спросил Коля.
— Мы попробуем, — я улыбнулась. — Для начала — ты перестанешь быть пешкой в игре отца. Будешь жить своей жизнью. Принимать свои решения. Деньги — не главное, Коля. Семья — главное.
— А если отец лишит нас наследства?
— Тогда будешь работать, — я пожала плечами. — Ты взрослый мужчина. У тебя руки из нужного места растут. У Аллы — голова на плечах. Вы справитесь.
— Мам, я боюсь, — признался он. — Боюсь, что не справлюсь без его денег.
— А с его деньгами ты справляешься? — спросила я жёстко. — Ты счастлив? Вы с Аллой счастливы? Или вы просто живёте в золотой клетке, где каждое ваше движение контролирует отец?
Коля молчал.
— Вот и ответ, — я вздохнула. — Выбирай, сын. Свободу или клетку. Но помни: в клетке ты всегда будешь чьей-то марионеткой. А на свободе — сам себе хозяин.
— Я выберу свободу, — сказал он твёрдо. — Я хочу быть свободным.
— Тогда действуй, — я поцеловала его в щёку. — А я помогу. Чем смогу.
— Спасибо, мам, — он обнял меня снова. — Спасибо, что ты есть.
— Иди домой, — сказала я. — К Алле. К Софе. Миритесь. Живите. А завтра приходите все вместе. Я хочу увидеть внучку.
— Придём, — пообещал Коля. — Обязательно придём.
Он ушёл, а я вернулась в гостиную и села на диван, чувствуя, как дрожат колени.
— Ты как? — Олег вышел из кухни, сел рядом.
— Нормально, — я улыбнулась. — Впервые за долгое время — нормально.
— Ты молодец, — он взял меня за руку. — Справилась.
— Мы справились, — поправила я. — Ты тоже помог.
— Я просто открыл дверь, — усмехнулся он.
— Ты дал ему возможность войти, — сказала я. — И не выставил, когда он нагрубил. Это дорогого стоит.
— Я умею прощать, — он пожал плечами. — Особенно когда вижу, что человек искренне раскаивается.
— Ты умеешь любить, — поправила я. — Это другое.
Он посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом.
— Ты права, — сказал он. — Я умею любить. Но не всех. Не умею заставить себя полюбить того, кто мне не близок.
— А кто тебе близок? — спросила я, хотя, кажется, знала ответ.
— Ты, — просто сказал он. — Только ты.
Я не нашлась, что ответить.
Просто сидела рядом, чувствуя тепло его руки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я была замужем, жила в своей квартире, спала с мужем в одной постели. И думала, что так будет всегда.
А сегодня я сижу в доме другого мужчины, держу его за руку, и мне спокойно. Не страшно. Не тревожно. Просто… хорошо.
Что это? Любовь? Или просто благодарность за то, что он вытащил меня из пропасти?
Я не знала.
Но была благодарна уже за то, что могу задавать себе эти вопросы. Что жизнь продолжается. Что боль понемногу уходит, уступая место чему-то новому, неизведанному, пугающему — но притягательному.
— Олег, — сказала я, — я хочу тебя кое о чём попросить.
— Говори.
— Отвези меня завтра к маме, — я посмотрела на него. — Нужно её предупредить о суде. И о том, что Толик может попытаться втянуть и её.
— Хорошо, — кивнул он. — С утра поедем.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы ещё немного посидели молча, а потом я пошла спать.
Уснула быстро, без снов.
Утром предстоял новый день.
Новая битва.
Новая надежда.
* * *
Светлана…
Мама жила на окраине города, в маленькой двухкомнатной хрущёвке, которую получила ещё от завода. Ей было шестьдесят восемь, она давно была на пенсии, но держалась бодро — занималась скандинавской ходьбой, ходила в бассейн, ездила на экскурсии с клубом «Активное долголетие».
Мы не были близки последние годы. Мама всегда была на стороне Толика — считала, что я слишком много на себя беру, что мужа надо слушаться, что главное для женщины — семья, а карьера и самореализация — это всё от лукавого.
— Зачем тебе работать, если муж зарабатывает? — говорила она. — Сиди дома, внучку нянчи, пироги пеки.
Но я не умела сидеть дома. Я привыкла быть нужной — на работе, в семье, в жизни. Без работы я чувствовала себя никем, пустым местом, придатком к мужу и детям.
Мама этого не понимала.
И мы отдалились.
Но сейчас, когда рухнул мой брак, когда враги сплотились против меня, я вспомнила: мама есть. И как бы мы ни ссорились, как бы ни расходились во взглядах — она моя мать. И она единственная, кто, возможно, встанет на мою сторону.
— Я одна пойду, — сказала я Олегу, когда мы припарковались у её дома.
— Я подожду в машине, — кивнул он.
— Нет, — я покачала головой. — Поезжай по делам. Я потом на такси доеду.
— Я подожду, — повторил он твёрдо. — Не спорь.
Я не стала спорить.
Мама открыла дверь не сразу. Я позвонила три раза, прежде чем услышала шаркающие шаги и её недовольное:
— Кого там принесло?
— Мам, это я, — сказала я в дверной глазок. — Открой.
Дверь открылась.
Мама стояла на пороге — в старом халате, с бигуди на голове, с недовольным лицом.
— Чего пришла? — спросила она, не приглашая войти. — Опять деньги просить?
— Нет, мам, — я с трудом сдерживала обиду. — Не деньги. Поговорить.
— О чём?
— О разводе, — я выдохнула. — Можно войти? Или мне на лестнице стоять?
Она посторонилась, пропуская меня.
Квартира пахла старением — лекарствами, тёплой пылью, кошкой, которая дремала на батарее. Всё было таким же, как в моём детстве — старый сервант, выцветшие шторы, ковёр на стене.
— Садись, — мама указала на табуретку у стола. — Рассказывай.
Я села.
И рассказала.
Всё. Про юбилей. Про Полину. Про гостиницу. Про Колю, который выгнал. Про Олега, который приютил. Про Толика, который подал на развод первым и требует отдать ему Софу.
Мама слушала молча, не перебивая. Только качала головой и вздыхала.
— Дура ты, Светка, — сказала она, когда я закончила. — Дура.
— Почему? — спросила я, хотя
