Развод с драконом. Платье для его новой невесты - Лилия Тимолаева

— Возможно, он никуда не исчезал. Просто раньше его не слушали.

Рейнар вошёл всё-таки, но не приблизился к ткани. Элира заметила это и против воли отметила: он знал границы мастерской. Или помнил. Значит, не был так равнодушен к её ремеслу, как хотел казаться.

— Гарден сказал, вы отказали Селесте в предварительной беседе.

— Я отложила её. Между этими словами есть разница.

— Селеста приняла это спокойно.

Элира почти улыбнулась.

— Уверена, внешне она всё принимает спокойно.

Рейнар посмотрел на неё с предупреждением.

— Осторожнее.

— Я и так осторожна. Именно поэтому сначала рисую платье, а не делаю вид, будто всё в порядке.

Он подошёл ближе к пюпитру. Элира не стала закрывать эскиз. Пусть смотрит. Пусть видит, что она не делает уродливую карикатуру, не рвёт договор и не пачкает работу мелкой обидой.

Рейнар молча изучал рисунок.

Его лицо оставалось строгим, но взгляд изменился. Он смотрел не как бывший муж на бывшую жену, а как глава дома на вещь, имеющую значение для рода. Это было не то признание, которое могло бы что-то исправить, но достаточно, чтобы Элира поняла: платье его задело.

— Это достойно Вейров, — сказал он наконец.

— Какое счастье, что разведённая женщина ещё способна не опозорить ваш род.

Он медленно повернул к ней голову.

— Вы намерены отвечать колкостью на каждую фразу?

— Нет. Только на те, где вы забываете, что разговариваете не с инструментом.

Пауза вытянулась.

За окном крикнула птица. В коридоре звякнули ключи, потом стихли.

— Я не считал вас инструментом, — произнёс Рейнар.

Элира смотрела на него и впервые ясно почувствовала: вот здесь была одна из трещин прежнего брака. Не в том, что он был чудовищем и не в том, что она была святой жертвой. Он действительно мог не считать её инструментом. Но распоряжался её жизнью так, будто разницы не было.

— Это не имеет значения, если обращались вы со мной именно так.

Он принял удар молча. Не раскаялся, нет. Но и не отмахнулся сразу. Его взгляд скользнул к её запястью, где ещё утром был брачный обруч. На коже остался бледный след, почти невидимый в свете окна.

— Завтра утром Селеста придёт на первую примерочную беседу, — сказал он. — Я буду присутствовать.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что вы не перейдёте границу.

— Или чтобы убедиться, что она её не перейдёт?

Рейнар нахмурился.

— Что это значит?

Элира могла бы сказать о потемневшей ткани. Могла бы прямо сейчас указать на место у края основы, потребовать объяснений, заставить Селесту снова коснуться полотна при свидетелях. Но что у неё было? Мгновение. Тень, которую никто не видел. Собственное слово бывшей жены, уже подозреваемой в возможной мести.

Нет. Рано.

— Это значит, — сказала она, — что обрядовое платье требует уважения от всех участников. Не только от мастерицы.

Рейнар не поверил. Она видела это по его глазам. Но, возможно, впервые за день не списал её слова целиком.

— Если вы что-то знаете, говорите прямо.

— Если бы мне верили, милорд, возможно, сегодня не понадобился бы Совет.

Его лицо снова закрылось.

— Завтра утром, — повторил он. — Не заставляйте меня жалеть, что я оставил работу вам.

— А вы не заставляйте меня жалеть, что я её приняла.

Он задержался ещё на секунду. Так, словно хотел добавить что-то резкое, но передумал. Затем развернулся к двери.

— Элира.

Она не ответила сразу. Это имя в его голосе звучало иначе, когда рядом не было Совета. Всё ещё холодно, но без той нарочитой официальности, которой он отсекал её от себя в зале.

— Что?

— Не делайте из платья оружие.

Она посмотрела на белую основу, лежащую на столе.

— Оружием его сделает не мастерица, — сказала она. — А тот, кто солжёт перед огнём.

Рейнар ушёл.

Дверь закрылась, и в мастерской снова стало тихо.

Элира долго стояла неподвижно, прислушиваясь к шагам в коридоре. Только когда они стихли окончательно, она вернулась к пюпитру. Надо было закончить эскиз до наступления темноты, пока свет позволял видеть линии. Надо было успеть обозначить скрытый шов, записать порядок работы и спрятать всё, что нельзя показывать ни Рейнару, ни Селесте, ни управляющему.

Она взяла угольный стержень.

На бумаге платье казалось завершённым, но внутри что-то не отпускало. Линия клятвы была правильной, подол — достойным, рукава — достаточно строгими. И всё же эскиз смотрел на неё пустым белым лицом, будто ждал последнего знака.

Элира коснулась пальцами края ткани, затем вернулась к бумаге.

— Что ты помнишь? — тихо спросила она.

Это было глупо. Ткань не могла ответить словами.

Но стержень в её руке вдруг стал тяжелее.

Не сам по себе — так показалось. Пальцы повели линию прежде, чем она успела решить, что рисует. Сначала лёгкая тень над лифом. Потом изгиб, похожий на верхнюю дугу короны. Элира нахмурилась и попыталась остановиться, но рука двигалась с пугающей точностью, будто не она создавала рисунок, а вытаскивала на бумагу то, что уже существовало где-то под белизной основы.

Корона получилась драконьей: высокая, тонкая, с зубцами, напоминающими языки пламени.

Элира не хотела рисовать корону. На свадебном платье новой герцогини такой знак был слишком сильным, почти вызывающим. Он говорил не о браке, а о власти.

Она отложила уголь, но линия не закончилась.

По центру короны медленно проступила чёрная нить.

Не нарисованная. Не угольная. Она появилась в самом волокне бумаги — тонкая, тёмная, будто кто-то прошил эскиз с обратной стороны невидимой иглой. Нить пересекла корону наискось, оставив за собой резкий след, и остановилась у края листа.

Элира не дышала несколько мгновений, боясь спугнуть происходящее.

Потом осторожно провела пальцем по линии.

Уголь не размазался.

Чёрная нить осталась.

И в тишине мастерской белая ткань в раскрытом ларце едва заметно дрогнула, словно подтверждая: она действительно помнила больше, чем могла сказать.

Глава 3. Примерка для предательницы

Глава 3. Примерка для предательницы

К утру чёрная нить на эскизе не исчезла.

Элира проснулась ещё до рассвета, хотя назвать это сном было трудно. Ночь прошла обрывками: то ей снился мокрый блеск мостовой из прежнего мира, то зал Совета, где брачный браслет падал к её ногам, то белая ткань, на которой чужое прикосновение оставляло тень. В какой-то миг она даже решила, что проснулась от шороха в мастерской, но когда поднялась