Развод с драконом. Платье для его новой невесты - Лилия Тимолаева
— Но леди Селеста выразила желание…
— Леди Селеста не мастерица.
Управляющий поджал губы.
— Я должен доложить его светлости.
— Доложите. Заодно передайте, что если герцог желает платье, признанное родовым огнём, ему придётся позволить мне работать по правилам обряда, а не по прихотям придворного расписания.
Гарден поклонился почти незаметно. Служанки вышли вслед за ним, и дверь закрылась.
Элира осталась одна.
Только теперь она позволила себе прислониться ладонями к краю стола и медленно выдохнуть. Не глубоко, не шумно — иначе можно было сорваться. Всё, что произошло с момента пробуждения, стояло внутри слишком плотно: чужой мир, развод, холодный взгляд Рейнара, улыбка Селесты, браслет на полу, ларец, тёмное пятно на ткани.
Она посмотрела на своё отражение в старом зеркале.
На неё смотрела женщина лет двадцати семи или двадцати восьми, очень бледная после пережитого, с тёмно-каштановыми волосами, собранными в сложную, уже слегка растрёпанную причёску. Лицо было красивым, но красота казалась истончённой, будто её годами держали под слоем вежливого молчания. Глаза — серые, внимательные, сейчас почти чужие самой себе.
— Ну что, Элира Арн, — тихо сказала она отражению. — Кажется, нас обеих сегодня списали.
И в этот момент чужая память ответила.
Не словами. Целым потоком ощущений, которые поднялись от мастерской: запах натянутого полотна, щёлк ножниц, тёплая тяжесть катушки в ладони, девичий восторг от первого признанного шва, лицо пожилой наставницы с суровыми глазами, первая церемония, на которой платье вспыхнуло золотом, потому что невеста сказала правду. Потом — дворец Вейров, закрытая шкатулка, запрет работать без разрешения мужа, Рейнар, который однажды бросил через плечо: “В доме герцогини не место ремесленнице”.
Элира стиснула край стола.
Вот оно.
Прежняя Элира была не просто женой, которую сочли бесполезной. Она была мастерицей, у которой забрали ремесло, а потом обвинили в том, что она ничего не дала роду.
Эта мысль оказалась такой ясной и такой злой, что даже страх на время отступил.
Она открыла ларец.
Белая ткань лежала спокойно. Потемневший участок у края исчез — или спрятался так глубоко, что обычный глаз больше не видел следа. Элира осторожно коснулась места, где пальцы Селесты оставили тень. Ткань была гладкой, чуть тёплой. Но под гладкостью ощущалась неровность, словно в переплетение попала чужая нить.
Не порча. Не грязь. Не случайность.
След намерения.
Она не знала, откуда взялось это слово, но оно было точным. Ткань помнила не прикосновение кожи. Она помнила то, с чем к ней прикоснулись.
Элира вынула основу из ларца и перенесла на большой стол. Движения давались всё легче, будто тело, оказавшись в мастерской, просыпалось полнее. Она не знала названий всех инструментов, но понимала, что для первого эскиза нужны не нити и не рама, а бумага, уголь и тишина.
Сначала она обошла стол, проверила, как падает свет. Потом раскрыла ящики. В одном лежали старые грузики для ткани, в другом — гладкие костяные пластины с выгравированными линиями, в третьем — тонкие шнуры для разметки. Она брала вещи осторожно, и каждая находила место в ладони так естественно, будто не было никакой мокрой мостовой, фар и другой жизни. Будто всегда существовала только эта мастерская и белая основа, которая ждала её решения.
На нижней полке шкафа обнаружились старые книги выкроек. Элира раскрыла первую — не из любопытства, а из необходимости. Страницы были плотными, по краям потемневшими от времени. На них — линии платьев, подписи, родовые знаки, примечания мастериц. Часть слов она не умела читать, но память услужливо подсказывала смысл.
Платье входа в род.
Платье примирения огня.
Платье второй клятвы.
Платье истинного имени.
На последнем названии пальцы задержались.
Она не стала углубляться. Слишком много нового могло запутать сильнее, чем помочь. Ей сейчас требовалось не знание всего мира, а первый шаг.
Элира взяла лист бумаги и положила его на пюпитр.
С чего начинать платье для женщины, которой она не доверяла? С красоты? С защиты? С ловушки? С простого исполнения договора, чтобы выжить и уйти?
Рейнар предупредил: если платье будет испорчено, он сочтёт это местью. Селеста следила за каждым её словом. Совет, вероятно, уже решил, что бывшая жена способна на отчаянный поступок. Любая резкая линия, любой странный шов могли повернуть против неё.
Значит, платье должно быть безупречным.
Настолько правильным, чтобы никто не смог обвинить мастерицу.
И настолько честным, чтобы ткань сама сказала то, что Элира пока не имела права произнести.
Она опустила уголь на бумагу.
Первая линия вышла неуверенной, почти чужой. Элира нахмурилась, отложила стержень и посмотрела на свои руки. Не надо было заставлять их. Это тело знало ремесло лучше, чем она. Надо было не командовать, а слушать.
Вторая линия легла мягче.
Плечи. Высокий ворот, который должен был открыть шею невесты для родовой клятвы, но не дать чужому знаку спрятаться под кружевом. Узкая талия без лишнего украшения, чтобы ткань не заслоняла реакцию огня. Длинные рукава — не из скромности, а потому что на внутренней стороне можно было провести скрытую линию свидетельства. Подол широкий, церемониальный, достойный дома Вейр. Никакой мести. Никакой уродливой насмешки. Платье должно было быть прекрасным.
И опасным только для лжи.
Элира работала долго. За окном сместился свет, и тень от рамы легла на пол косым прямоугольником. Несколько раз в коридоре слышались шаги. Один раз кто-то остановился у двери. Она не подняла головы. Если это была Селеста, пусть слушает тишину. Если Рейнар — тем более.
Когда первый эскиз обрёл форму, Элира отступила на шаг.
На бумаге было платье, которое могло бы заставить весь двор ахнуть. Не слишком пышное, не детски нежное, не показательно роскошное. В нём была сила древнего дома: чистая линия, сияющая основа, рукава с тонкой драконьей вязью, подол, расходящийся мягкой волной. Селеста в таком платье выглядела бы почти святой.
Если бы ткань позволила.
— Неплохо, — раздался голос от двери.
Элира резко повернулась, но не вскрикнула.
Рейнар стоял на пороге мастерской. Дверь была приоткрыта, и за его плечом виднелся коридор. Она не слышала, как он вошёл. Или он не вошёл — только открыл дверь и остановился, соблюдая формальную границу её пространства. Это было странно. От человека, который только что запер её в восточном крыле, она ожидала меньшей деликатности.
— У вас принято входить в мастерскую без разрешения? — спросила она.
— Это мой дворец.
— А это моя работа.
Он посмотрел на пюпитр, потом на ткань, разложенную на столе.
— Вы быстро вспомнили свой
