Добрые духи - Б. К. Борисон

Чёрт.

Я подхожу к заставленному книжному шкафу. Может, там что-то есть, спрятанное между книг. Организации, насколько я вижу, никакой, но…

— Гарриет, — резко говорит Нолан, его голос теряет игривость.

— Я не строю глазки! — повторяю я. — Для человека, прожившего несколько жизней, ты чертовски неуверенный, — и, почти шёпотом, проводя пальцами по корешкам книг. — И даже если бы строила… я просто смотрю на тебя.

Он игнорирует меня.

— Гарриет, — говорит он снова, напряжённо. — Иди сюда.

Я поворачиваюсь к нему. Его кулаки сжаты по бокам, из-под костяшек вылетают искры и пляшут по тыльной стороне ладоней. Они обвивают его напряжённые мышцы, закручиваются спиралью, пока его руки не оказываются опутанными тонкими, сверкающими жгутами. Его глаза темнеют, линии тела напрягаются. Он почти вибрирует. Едва держится.

Он закрывает глаза на долгие две секунды, затем снова открывает. Внутри них вспыхивает нечто золотое.

— Иди ко мне, — говорит он. — Сейчас же, пожалуйста.

Я пересекаю маленькую комнату, и он тут же тянется ко мне, прижимая к своей груди. Он обнимает меня, искры с его рук шипят вдоль моего позвоночника. Магия не жжётся, но неприятно.

— Моя магия тянет куда-то. Мы уходим.

— Сейчас? Но мы же едва…

— Не по моей воле, Гарриет. Держись за меня.

Глава 21

Гарриет

Он едва успевает договорить предупреждение, как нас подхватывает тяжёлый, яростный вихрь. Он сильнее, чем в прошлый раз, режет по ногам, и я спотыкаюсь. Нолан обнимает меня другой рукой за спину и укрывает своим телом, пока моё лицо не утыкается в его шею, а обе руки не вцепляются изо всех сил в его фланелевую рубашку. Я закрываю глаза и держусь, голова раскалывается.

Такое чувство, будто нас проталкивают через невозможную узкую трубку. Давление, давление, давление, и оно не проходит. Только становится сильнее, пока я не начинаю хватать ртом воздух.

А потом всё обрывается. Заканчивается так же быстро, как началось, и нас выбрасывает посреди переполненной улицы. Я моргаю от яркого света вокруг, смутно отмечая рождественскую ярмарку в Балтиморе. Вдоль пешеходной дорожки стоят маленькие деревянные киоски. Над головой крест-накрест натянуты гирлянды. В гавани стоит лодка, обмотанная мишурой. Где-то совсем рядом группа певцов выводит джазовую версию «Тихой ночи».

Я прижимаю ладонь ко лбу и морщусь.

— Ты в порядке? — спрашивает Нолан, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. Его рука сжимает заднюю часть моей шеи. Золотых жгутов магии уже нет, глаза снова обычные. Он наклоняется. — Гарриет. Ты в порядке?

Я убираю руку со лба.

— Почему это ощущалось так, будто нас проталкивают через мясорубку?

Он кривится от метафоры.

— Мы снова переместились, — его взгляд мечется по округе и тут же возвращается ко мне. — Я никогда… — он резко морщится. — Что-то не так, — заканчивает он, разок качнув головой.

— Да. Похоже, это наша постоянная тема, — я хватаю его за локти. — Ты в порядке?

— Если честно, всё немного перемешалось, — отвечает он.

Он ещё минуту изучает меня, тело будто двигается медленнее, чем он сам. Он наклоняется в сторону, потом выпрямляется резким движением. Я смотрю, как он приходит в себя, словно выныривает на поверхность, моргая, будто снимает пелену из глаз.

Он поворачивается и смотрит на толпу вокруг.

— Ты узнаёшь это место?

— Центр Балтимора, — я ещё секунду наблюдаю за ним, потом киваю в сторону точки с глинтвейном, сделанной под одну из этих немецких башен с часами. — Мы на ежегодной немецкой рождественской ярмарке у гавани. Я не была тут много лет.

За его спиной мелькает вишнёво-красный цвет. Знакомая светлая голова — волосы выпрямлены, а не в кудрях. Прошлая я идёт по дорожке, в кожаных перчатках держит керамическую кружку в форме сапога и с интересом разглядывает ремесленные лавочки. Моя мать идёт чуть позади, её рука продета под локоть молодого мужчины с телефоном у уха. Выражение лица у неё… торжествующее.

— А, — говорю я.

Нолан прослеживает мой взгляд, его глаза ищут то, что я увидела.

— Что ты видишь?

Я указываю туда, где прошлая версия меня остановилась у киоска, и рассматривает ряд крошечных стеклянных игрушек.

— Вон там.

— Где?

Я указываю снова.

— Там. Прямо там. У киоска со стеклянными изделиями.

Он щурится, пытаясь разглядеть.

— Это ты?

— Да.

— Нет.

— Да, — говорю я и смеюсь.

— Твои волосы, — слабо произносит он. — Что с ними сделали?

Я фыркаю. Он звучит так, будто ему трудно дышать. Опустошённо.

— Я выпрямила их.

— Зачем?

Потому что именно так предпочитал мужчина с телефоном в двух шагах позади меня. Брент. Я познакомилась с ним на первом курсе юридического, и к осенним каникулам мы уже встречались. Он был обаятельным. Харизматичным. Красивым. Все хотели с ним дружить, а он хотел меня. Робкая Гарриет Йорк и её безвкусные свитеры, сидящая в конце аудитории со своими исчерканными конспектами, пока остальные стучали по клавиатуре. Когда он уделял мне внимание, это было как выйти на солнце.

Когда мы начали встречаться, мама была в восторге. Наконец-то я соответствовала её ожиданиям, и всё это — благодаря чужому интересу ко мне. И всё же мне нравилось её одобрение. Впервые в жизни я почувствовала, что меня видят. По-настоящему видят и обожают.

Но предпочтения Брента были предложениями, которые постепенно превратились в требования. Он хотел, чтобы я изменила волосы, одежду… мебель в моей крошечной квартире. Он хотел, чтобы я была более стильной, утончённой, профессиональной.

«Это ради твоего же блага», — говорил он. — «Иначе как кто-то сможет воспринимать тебя всерьёз?»

А я? Я просто хотела быть любимой. Всё это казалось лёгкой платой за его нежность и мамино одобрение. Мама обожала Брента, а я обожала то, что наконец-то стала достойной её внимания. Будучи половиной «целого», я вдруг стала получать всю ту любовь, которую она удерживала десятилетиями. Приглашения на ланч. Коктейли в яхт-клубе. Спонтанные походы по магазинам за одеждой, которая понравилась бы Бренту. Казалось, единственное, что мне нужно было сделать, чтобы завоевать мамину любовь — изменить в себе всё.

Так я и сделала. И игнорировала раны, которые это наносило моему сердцу.

— Так проще с ними управляться, когда они прямые, — уклоняюсь я, наблюдая, как прошлая я пытается поманить Брента.

Они с моей мамой обмениваются насмешливыми взглядами. Он не подходит ко мне у киоска.

«Посмотрите на Гарриет», — будто говорит этот взгляд, — «балуется своей причудливой ерундой».

Как долго я игнорировала эти снисходительные взгляды? Сколько раз я придумывала оправдания, превращаясь в любую версию, какую им хотелось? Сколько частичек себя я