Добрые духи - Б. К. Борисон

— А если…

— Что? — спрашиваю я.

Печальная улыбка украшает её лицо.

— Я знаю, что не могу удержать тебя, но… — она проводит языком по нижней губе, моргает на меня своими большими, кофейными глазами. Сердце у неё нараспашку, а моё в горле. — А если я задержу тебя немного? Просто пока тебе не нужно будет уйти. Если мы… притворимся?

Что-то в груди ломается.

— Гарриет, — шепчу я.

— Можно я… можно я буду с тобой вот так? Сколько смогу?

Я издаю раненый звук.

— Если ты этого не хочешь — всё в порядке. Обещаю, я не сделаю всё неловким для тебя. Я помогу тебе добраться до твоей загробной жизни, как и обещала, несмотря ни на что, — она делает глубокий вдох, собирая смелость в кучку. — Но если в тебе есть часть, которая хочет меня так, как я хочу тебя, тогда…

— Да, — быстро говорю я. — Хочу. Конечно, хочу.

Я резко наклоняюсь и пленяю её рот своим. Я хотел, чтобы это был целомудренный поцелуй — быстрый, успокаивающий, но отвлекаюсь на тихий стон, который застревает где-то в глубине её горла. Я врываюсь языком в её горячий рот и втягиваю её нижнюю губу, обе мои руки вплетаются в её волосы.

Когда я отстраняюсь, мы оба дышим тяжело, её руки судорожно сжаты на груди моего свитера.

— Я хочу тебя, — говорю я, прижимаясь лбом к её лбу.

Гарриет расслабляется.

— Тогда, может, это и есть то, что нам достанется. Только это. Столько, сколько сможем. Без ожиданий, ни с твоей стороны, ни с моей. Мы не будем думать о будущем. У нас будет настоящее.

— Да, — соглашаюсь я, тяжесть в груди удваивается, гул рождается в затылке и в ладонях. — У нас может быть это.

Я почти не узнаю это чувство, но оно нарастает до глухого рёва, вибрирует под моими ногами. Магия. Нас тянет прочь — против моей воли. Гарриет ахает, и я тянусь к ней ровно тогда же, когда тянется моя магия, закручивая нас, унося, прежде чем я успеваю крепко схватить её. Её ноги обвивают мои бёдра, прилавок вдруг исчезает, и я поправляю её в своих руках, пока она не обхватывает меня полностью.

Желудок ухает вниз, пока время рвёт нас на части. Я не был готов к рывку — и она тоже, её ноги двигаются в поисках опоры по моему телу.

— Я держу тебя! — кричу я сквозь вой, стискивая её крепче.

Мелькают образы и звуки, её волосы хлещут нас.

Гарриет цепляется за меня.

— Не отпускай!

— Не отпущу.

Всё равно, что кричать в пустоту. Рёв вокруг глушит всё. Я никогда не перемещался так скоро после другого перемещения и никогда не делал этого, не призвав магию сам. Это жестоко и безудержно. Грубо. Требовательно.

Когда мы, наконец, спотыкаемся и останавливаемся, я шарахаюсь назад с Гарриет на руках и с глухим ударом врезаюсь в шкаф выше меня ростом.

Ничто вокруг не шевелится. Ничто вокруг не реагирует.

Гарриет поднимает лицо от моей шеи, медленно моргает, глядя на меня.

— Пожалуйста, скажи, что ты не пытался избежать серьёзного разговора, швырнув нас назад в моё прошлое.

Я опускаю её ноги с моей талии, разглаживаю края её юбки, одновременно оценивая обстановку.

— С чего бы мне избегать разговора, который мне нравился? — я поддеваю её подбородок костяшками и быстро целую в нос. Успокаиваю её, надеюсь, что я не войду в привычку подводить её. Не если могу иначе. — Нет, это маленькое перемещение было непреднамеренным.

— Так бывает?

— Со мной — никогда раньше.

Её рот растягивается в улыбку.

— Ещё одна аномалия.

Комната пахнет хлебом и морской солью, тускло освещена единственным окном на дальнем конце. Известняковые стены и низкая соломенная крыша. Свеча посреди маленького деревянного стола. Снаружи слышны волны. Низкий голос протягивает первые несколько тактов рождественской песни, и бросает.

Гарриет тянется ко мне.

— Я знаю этот голос, — говорит она.

Высокая фигура пригибается и входит в комнату — рубаха навыпуск, подтяжки болтаются у талии. Будто смотришь в чуть искажённое зеркало, волосы у меня длиннее вокруг ушей и воротника, чем сейчас. Растрёпанные и продуваемые ветром после воды.

Фигура подходит ближе, и я оказываюсь лицом к лицу с… собой. Зима тысяча девятьсот второго, плюс-минус пара месяцев. Непосредственно перед моей смертью.

— Да, — едва слышно говорю я, наблюдая, как я сам опускаюсь у стола, придвигаю свечу ближе. Достаю книгу из-под мышки и кладу её на стол, листаю, пока не нахожу нужную страницу. — Я тоже его знаю.

Глава 20

Гарриет

— Один Нолан в комнате, уже отвлекает. Два — ощущаются как личное нападение.

Моё внимание мечется между Ноланом, сидящим за кухонным столом с дымящейся миской супа, и Ноланом, который прислонился к шкафу, скрестив руки на груди, и с яростной хмуростью наблюдает за своим более молодым «я». Похоже, это перемещение он переносит лучше, чем прошлое, и я думаю, не потому ли, что здесь, кажется, только мы.

Я, Нолан и прошлый Нолан.

— Это самый странный день в моей жизни, — бормочу я.

Нолан фыркает с другой стороны комнаты.

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты в порядке? — осторожно спрашиваю я.

Он кивает, отсутствующим, далёким взглядом глядя на единственную зажжённую свечу в окне, на пламя, пляшущее в толстом, искривлённом стекле.

— Да. Со мной всё нормально, — он снова смотрит на мужчину, спокойно поедающего суп за столом, книга раскрыта у его локтя. Он чешет за ухом. — Я не… не в панике… как в прошлый раз.

— Хорошо.

Я переплетаю пальцы и пытаюсь изучать комнату, но взгляд всё время натыкается на мужчину, развалившегося за столом. Нолан сидит точно так же, будто его тело просто не умеет не занимать пространство. Хотя у этой версии гардероб, конечно, поинтереснее.

— Почему ты так на меня смотришь? — глухо бурчит Нолан с другого конца комнаты.

— Я не на тебя смотрю. Я на него смотрю.

Нолан фыркает.

— Семантика, Гарриет, — он подходит ближе и лениво, извилисто проводит ладонью вниз по моему позвоночнику. — Почему ты так на него уставилась?

Потому что его поношенная белая рубашка расстёгнута до середины груди, а две толстые подтяжки свисают с пояса на талии. Он выглядит как актёр исторической драмы на стероидах. Мои мысли — уж точно не пристойные.

— Рубашка, — бормочу я. — Подтяжки, — добавляю.

Лукавая улыбка трогает уголок его рта, осознание делает глаза ярче.

— А, — говорит он.

Как ему