Добрые духи - Б. К. Борисон

— Ты думал, всё будет вот так? — любопытство буквально прожигает меня насквозь. — Твоя загробная жизнь?

— Я думал, будет… больше. Что-то, что не… — отвечает Нолан, медленно покачав головой.

— Не сводится к тому, чтобы сидеть в чужой гостиной, заваривать ей чай и параллельно выискивать величайшие грехи её жизни? — подсказываю я.

— Ага, — говорит он, и в этом одном слове акцент особенно сильный, словно он вытаскивает звук из самой глубины груди. — Примерно так.

Я не сразу понимаю, что мы оба тут спотыкаемся, пытаясь нащупать опору. Мысль странно успокаивает, тонкой ниткой соединяет нас вместе.

Я чуть улыбаюсь ему, и он отвечает тем же. Часть тяжести рассеивается, скручиваясь в удобную тишину. Он дал мне крошку информации, и мне хочется большего.

— Что такое? — спрашивает он, откидывая голову на спинку кресла, устраиваясь удобнее. — Ты там вся будто гудишь от мыслей.

Он же сам сказал, что можно задавать вопросы.

— Что ты делал… до этого? Какая у тебя была работа?

— Я был рыбаком, — его голова клонится набок, почти упираясь в плечо. Один глаз чуть прищурен. — С чего вдруг такой интерес?

Я задерживаю взгляд на мягкой, сдержанной силе его тела. Рукава закатаны до предплечий, крупная ладонь обхватывает кружку. Над бровью почти незаметный шрам, на челюсти — щетина. Сидит в этом кресле неприлично расслабленно, верхние две пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая сильную линию шеи. Я без труда представляю его на палубе корабля. Солнце на коже. Ветер в волосах.

— Ты выглядишь как человек, который был рыбаком.

— Это ещё как понимать? — что-то в этой фразе его забавляет.

— Ты выглядишь… — я снова смотрю на его руки. — Способным. Сильным. Твоё лицо… — я заминаюсь, — выглядит, как у настоящего моряка.

— Это хорошо или плохо?

Я дую на чай, наблюдая, как пар исчезает.

— Для меня — не очень, — бормочу.

Нолан тихо смеётся — низко, хрипло, с подрагивающими нотками, и по моим рукам пробегают мурашки.

— А, — говорит он. — Точно. В ту первую ночь ты решила, что я твоя фантазия, — в глазах мелькает самодовольная искорка. — Я твой мужчина мечты.

— Давай не будем идти в разнос, — фыркаю я.

Он снова смеётся, а я прячу ответную улыбку за краем кружки. Подтягиваю колени к груди, плед лежит на них мягкой горкой.

— Ну, — говорю я, цепляясь за это лёгкое, тёплое ощущение между нами. — И что теперь?

Я люблю разбираться, что нужно людям от меня. Саша наверняка нашла бы в этой тяге к чужому одобрению что сказать, но мне правда хорошо, когда удаётся докопаться до сути и сложить детали в цельную картину. Понять людей вокруг. И позволить им понять меня.

— В каком смысле? — спрашивает он.

— Я знаю, что ты явился не только затем, чтобы заварить мне чай. Зачем ты здесь? Сегодня вечером?

— Ах. Гарриет. Привыкай ко мне, — говорит он. — Я займусь всеми твоими вечерами.

Я судорожно сглатываю.

— Я привязан к тебе на весь праздничный период, — продолжает он. — Мне надлежит изучить твоё прошлое, а потом передать тебя Настоящему.

Нолан поднимает бровь, нахально изогнув её. Он и правда выглядит так, будто мой мозг сам его выдумал и аккуратно подложил под ёлку.

— У нас полно работы, Гарриет Йорк, — он поднимает кружку в молчаливом тосте.

Глава 7

Нолан

Тридцать минут спустя мы с Гарриет стоим посреди ёлочного поля, снег по колено. Когда я говорил, что нам предстоит работа, я не ожидал, что она будет настолько… сельскохозяйственной.

— Я рада, что ты сказал переодеться. Я бы замёрзла в своей пижаме.

Я только рычу в ответ, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Сказал ей переодеться не потому, что боялся, что она замёрзнет. Я сказал ей переодеться, потому что, если бы мне ещё раз пришлось смотреть, как тоненькая бретелька её майки сползает с плеча, я бы пробил кулаком стену.

Пижама. Эти коротюсенькие шорты с разрезом сбоку не были пижамой. На ней было одеяние, сконструированное самим дьяволом, специально созданное, чтобы сводить мужчин с ума.

— Кажется, я не особо заметила в прошлом воспоминании, но прошлое ощущается по-другому, — продолжает Гарриет, совершенно не замечая, что я отвлёкся.

Она ворошит снег ногами, пробуя его на прочность, потом вытягивает руку и ловит снежинку прямо в ладонь. Та держит свою крошечную, кристальную форму на полсекунды дольше, чем должна, а потом тает у неё на коже.

— Холод как бы немного чувствуется как холод, — рассуждает она. — Как будто я в пузыре. Или в скафандре.

— Мы наблюдатели, — объясняю я. — Не участники.

Пока нынешняя Гарриет обдумывает логику нашего перемещения, прошлое воплощение Гарриет изо всех сил пытается срубить дерево. Из-под переплетения веток видны только её ноги в джинсах. Она пыхтит над этим деревом с тех пор, как мы появились. Понятия не имею, что она там делает.

И понятия не имею, что мы делаем здесь, в этом воспоминании. Ещё один абсолютно безобидный взгляд в прошлое Гарриет. Ничего выдающегося. Мы стоим в тихом, заснеженном поле, заполненном пушистыми пихтами Фрейзера. Из большого красного сарая вдалеке доносится рождественская музыка. Смех раздаётся вспышками, мимо пробегают дети с родителями, а под своим деревом Гарриет продолжает возиться с, как я предполагаю, чудовищно неэффективной пилой.

Может, она как-то умудрится поджечь дерево и спалить всю ферму дотла? Возможно, дерево, которое она пытается уничтожить, — бесценная семейная реликвия? А может, она рубит его назло чьему-то… праздничному настроению?

Что она скрывает?

— Такое ощущение, что я здесь, но как бы, ни до конца, — продолжает Гарриет, кружась, пока я мрачно размышляю рядом. Она наклоняется и зачерпывает снег в ладони, тут же высыпая обратно. — Снег как будто из маршмеллоу.

— Потому что мы в прошлом, — повторяю я, наклоняя голову, когда дерево начинает заметно раскачиваться. Обводя взглядом пустое поле, думаю, а вдруг оно упадёт? Она одна, и рядом никого, кто помог бы ей с этим проклятым деревом.

Кто-нибудь вообще знает, где она? Она там пользуется пилой или просто перегрызает ствол зубами? Пальцы у меня сами собой сжимаются и разжимаются.

— Хватит рыться в снегу, — рявкаю я, раздражённый. И раздражённый тем, что раздражён. — Руки замёрзнут.

— Но я же не чувствую, — возражает она.

— Почувствуешь, когда вернёмся, — объясняю, следя, как дерево всё больше заваливается. — Такой эффект обычно задерживается в проявлении.

— Правда?

Я киваю. Если она не перестанет, холод снега будет чувствоваться на её коже днями. Мне самому всегда было всё равно, но с Гарриет мне почему-то не всё равно.