Добрые духи - Б. К. Борисон

Смех вырывается у меня сам по себе. Скорее всего, так и есть. Я просовываю палец в её левый карман.

— Лимонные тут? — спрашиваю, слегка разворачивая её.

Не знаю, зачем я это делаю, но подначивать Гарриет — всё равно, что открыть заржавевшую дверь в ту часть себя, которая не видела света уже сотню с лишним лет. Очень опасная дорожка.

— Да. Там, — кивает она.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Но достану их я.

Я засовываю ладонь в её карман, не отрывая глаз от её лица. Её губы чуть приоткрываются, когда мои пальцы натыкаются примерно на десять тысяч конфет. Рука едва помещается между сладостями.

— У тебя проблема.

— Никогда не знаешь, когда потянет на сладкое, — едва слышно отвечает она.

Её язык на мгновение показывается из уголка рта, и всё во мне натягивается до предела. Снежинка лениво падает с неба и опускается ей на нижнюю губу, крошечное кристальное чудо, прежде чем растаять на коже.

Я глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю. Вытаскиваю конфету из кармана и держу на ладони.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Голос такой, будто я болел неделю ангиной.

Гарриет поднимает на меня взгляд, а затем переводит его обратно на качающееся дерево.

— Пожалуйста.

Я смотрю на её профиль, пока разворачиваю лимонную конфету, и пытаюсь объяснить себе, что означает узел, затягивающийся у меня в груди. Гарриет — первая подопечная за десяток лет, которая хотя бы отдалённо близка мне по возрасту. Обычно я не ввязываюсь в пустые разговоры. Не помню, когда в последний раз кто-то прикасался ко мне не случайно и не по необходимости. Она до боли красива, с острым чувством юмора и тоской по доброте, которая, как я начинаю подозревать, может оказаться вовсе не притворством.

Её близость на меня влияет. Вот и всё, что это чувство значит.

Я запихиваю конфету в рот. В одно-единственное, полное надежды биение сердца мне кажется, что я чувствую вкус. Гладкий, сливочно-лимонный и резкая кислинка. Но потом вкус притупляется и гаснет, чувства снова становятся приглушёнными.

— Что именно ты там делаешь с этим деревом? — выдыхаю я.

— Издеваюсь над беднягой. Мне было двадцать один, и я абсолютно ничего не понимала в инструментах для лесозаготовки. Я не разобралась, как пользоваться пилой, — тихо фыркает Гарриет.

Дерево трясётся, из-под веток доносится торжественный визг.

— Подожди секунду. Сейчас будет лучшее.

— Не понимаю, зачем ты вообще сюда поехала одна, — бурчу я. Всё жду, что появится кто-то ещё. Кто-то из семьи или, может, парень. Тот, кто поможет ей управиться с деревом раза в четыре больше её самой. — И зачем ты выбрала именно это дерево.

Гарриет расправляет плечи, леденец-тросточка торчит у неё изо рта, как сигара.

— Потому что я сильная, независимая женщина.

Между бровями у неё появляется морщинка от задумчивости.

— Хотя…

Неприятное предчувствие хватает меня за загривок.

— «Хотя» что?

Раздаётся громкий треск — ствол, наконец, поддаётся. Я вижу, как дерево начинает падать — вперёд, а не назад. Прямо на вытянутые ноги Гарриет.

— Я пилила не с той стороны, — поясняет рядом со мной Гарриет, смех у неё поднимается в груди. — Физика никогда не была моей сильной стороной.

Дерево с глухим шлепком плюхается в снег прямо на Гарриет. Перед нами она барахтается под его весом. Я никогда раньше не вмешивался в прошлое, но сейчас хочу. Хочу схватить это дерево и стащить с неё. Хочу поднять её на ноги и вытряхнуть из волос все иголки, которые уже наверняка там застряли.

Хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

Мне почему-то кажется, что рядом больше некому за этим следить.

— Тебе не стоило сюда ехать одной, — говорю я вместо этого, сжимая руки в кулаки у себя по бокам.

С силой раскусываю лимонную конфету и жую, пока ощущение, что я выхожу из-под контроля, не отпускает.

— Всё заканчивается хорошо. Смотри, Гарриет машет рукой, отметая мои слова.

Дерево кренится набок, и Гарриет выбирается из-под него — раскрасневшаяся и торжествующая. В волосах у неё действительно хвоя. И шишка. Бини, в которой она была, теперь намертво впуталась в ветки, как случайная ёлочная игрушка.

Но это выражение её лица заставляет воздух застрять у меня в груди. Она сияет, глядя на дерево так, будто только что покорила вершину.

— У меня не было никого, кто поехал бы со мной, — объясняет она. — Ты, наверное, уже заметил по прошлому воспоминанию, но моя семья — не из тех, кто идёт в поле и занимается физическим трудом. Мама не хотела… — она резко вдыхает носом и медленно выпускает воздух, позволяя хвосту этой фразы просто раствориться. — У них были свои планы, а мне нужно было дерево для моей самой первой взрослой квартиры. Тётя Матильда, конечно, предложила поехать со мной, как только узнала, что я одна, но, думаю, мне хотелось доказать, что нормально делать вещи самой. Что я могу чего-то хотеть и заслуживаю это получить. И что даже если будет трудно, оно того стоит.

Мы смотрим, как та, прежняя Гарриет, наклоняется и хватает ель за основание ствола. Подхватывает её с кряхтением и начинает тащить назад по снегу.

— Оно того стоило? — спрашиваю я.

— Как думаешь? — смотрит она на себя с мягкой улыбкой.

Шишка, застрявшая в её волосах, вываливается, когда она делает особенно резкий рывок деревом. Скатывается по пуховику и падает прямо рядом с шапкой. Гарриет перестаёт тянуть, ошарашено уставившись на неё, потом тянется рукой к голове. До неё доходит, что произошло, лицо вспыхивает, и из груди вырывается смех. Он разливается по полю, обвивается вокруг деревьев, словно мишура. В этом звуке есть радость. И облегчение.

Она нашла то, что искала.

— Да, — говорю я ей. — Да, оно того стоило.

Мы ненадолго задерживаемся в прошлом.

Как только прошлое воплощение Гарриет скрывается за холмом, волоча своё дерево, я протягиваю руку, и нынешняя Гарриет без слов берётся за неё. Ветер, крутившийся вокруг деревьев, смещается к нам, обвивается вокруг щиколоток, поднимается выше, пока её волосы не оказываются у меня на лице, а желудок — в горле. Я остро ощущаю каждую точку соприкосновения, пока мы проваливаемся сквозь время — руки, бёдра, плечи. Её ровное дыхание у моей шеи и ладонь, прижатая к моей.

Когда нас, наконец, отпускает, мы снова в её гостиной, наши кружки с чаем стоят ровно там, где мы их оставили. Я заземляюсь тем, что могу увидеть. Плед, небрежно перекинутый через подлокотник дивана. Керамические пряничные человечки на каминной полке. Ёлка в