Добрые духи - Б. К. Борисон

Он отталкивается от дверного косяка, руки свободно висят по бокам. Пальцы сжимаются в кулаки и снова расслабляются.

— Я же говорил, — отвечает он резко. Акцент становится сильнее, жестче. — Это не цирковой номер.

— Я знаю, что не цирковой, просто…

— Могу я уже войти? Я достаточно удовлетворил твою потребность в бессмысленной болтовне?

Я захлопываю рот, получив нагоняй как школьница. На секунду всерьёз подумываю хлопнуть дверью перед носом, но, зная Нолана, он просто материализуется в камине. Отступаю, и он проскальзывает мимо меня, задевая мою руку предплечьем.

— Я сделаю нам чай, — сообщает он тоном, не предполагающим обсуждений, и направляется прямиком на кухню. — Снова, — добавляет он, ухитряясь вложить в одно это слово столько яда, что мои плечи сами собой подтягиваются к ушам.

Я закрываю за ним дверь, вздрагивая от ледяного ветра, пробирающегося через щель. Волосы приподнимаются и оседают обратно на плечи, превращаясь в дикий клубок. Сейчас это идеальное отражение того, что творится у меня внутри.

— Угощайся, — кричу я ему. — Снова.

Он взмахивает рукой над головой и исчезает за стеной с цветочным принтом. Через секунду слышно, как гремят керамические кружки, и закипает чайник. Я возвращаюсь на диван, устраиваюсь поудобнее, затаскивая на колени плед, пока он шумит на кухне.

Я жду.

Потом ещё жду. И ещё.

Чем дольше я сижу и выдёргиваю нитки из маленькой дырочки в пледе, тем сильнее покалывает чувство вины. Пытаясь пошутить, я, кажется, нажала на старую больную мозоль. Понятия не имею, при каких обстоятельствах Нолан стал призраком. Понятия не имею, что ему пришлось увидеть, через что пройти. Я ведь не просила, чтобы меня преследовали на праздники… но и он явно не просил заниматься преследованиями. Он предельно ясно дал понять, что хочет просто сделать свою работу и двигаться дальше. А я только всё ему усложняю.

Вполне возможно, для него что-то стоит на кону. Не мне с этим играть.

К тому моменту, как он возвращается с двумя новыми дымящимися кружками мятного чая, я уже полностью запуталась в тревожной спирали. Дырочка в одеяле превратилась в зияющую дырень.

Нолан ставит мою кружку на стол передо мной и занимает уютное кресло ближе к ёлке. Он вытягивает своё длинное тело, закидывая лодыжку на колено, и громко бренчит ложкой по краю кружки. Замечает дыру, которую я раздраконила до размера кулака, и приостанавливает размеренное помешивание — свободные нитки тянутся по моей руке как выжившие в пряже после катастрофы.

Он перекладывает ложку и прижимает её пальцем, поднимая кружку к губам.

— Что плед тебе сделал? — спрашивает он.

Я сжимаю ткань в кулак, пряча огромную дырищу. Потом заштопаю.

— Ничего, — говорю я, чувствуя себя неуклюжей и чужой в собственном доме. Ненавижу это ощущение — будто я уже успела накосячить. Будто должна заполнить собой пустоту между мной и другим человеком, пока шаткость в груди не исчезнет. — Я… не стоило… прости.

Брови Нолана взлетают над краем кружки.

— Не стоило давить на тебя насчёт… — я сглатываю. — Насчёт того, что я просила показать, — заканчиваю нелепо.

Звучать виноватой просто невозможно глупо.

Нолан медленно опускает кружку. Языком на секунду касается уголка губ.

— «Того, что ты просила меня тебе показать», — повторяет он.

Может, дело в том, как медленно он произносит слова, или в том, как он сидит — колени широко расставлены, он занимает всё кресло целиком, будто оно его. Стыд оживает и перетекает во что-то другое. В вязкое, горячее, что оседает внизу живота.

— Не говори это так, — шепчу я.

— Как?

— Ну… будто… будто я тебе непристойное предложение сделала.

— Ты делаешь мне предложение, Гарриет?

Я стону и дёргаю одеяло, пытаясь спрятаться за ним. В щёлку между складками вижу, как лицо Нолана расплывается в самодовольной улыбке.

— Не так уж забавно, когда дразнят тебя, правда? — он ещё глубже вжимается в кресло.

— Да, пожалуй, не очень.

Он смеётся. У меня встаёт ком в горле. Во рту пересыхает. Может, это и есть его магия — лишать меня дара речи.

— Это прозвучало не так, — говорю я. Облизываю губы. Нолан делает ещё глоток чая, откровенно развеселившись. — Я хотела увидеть твою магию, но теперь понимаю, что это тема, о которой ты не хочешь говорить. Я больше не буду спрашивать.

— Ты права, — медленно говорит он. — Мне и правда не нравится это обсуждать, но… — его рот чуть кривится, он пытается понять собственные мысли, взгляд уходит куда-то за моё плечо, к окну позади. — Это не то, за что тебе нужно извиняться.

Я тянусь к кружке и делаю глоток, просто чтобы занять руки. Нолан, похоже, добавил мёд. Чай именно такой, как я люблю.

— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь, — тихо говорю я.

— А ты имеешь право задавать мне вопросы, — отвечает Нолан, и голос у него на редкость мягкий. Он глубоко вдыхает, выдыхая с едва слышным сопением. — Я не… я нечасто разговариваю с кем-то вне своих… служебных обязанностей. Так что уж прости, если я резок. Я отвык.

— Прощён, — легко говорю я и, правда, так думаю. Его лоб чуть морщится от недоумения. Я смеюсь. — Смотри-ка. Мы только что пережили нашу первую ссору.

— Первую? — его бровь взлетела вверх.

— Ладно. Может, вторую. Или третью, — поправляюсь я. Ёрзаю на месте и улыбаюсь ему. — Почти как будто мы друзья.

Он только хмыкает.

— Можно ещё вопрос?

Он прикрывает глаза, прежде чем коротко кивнуть.

— Ты, правда, ни с кем не разговаривал? Давно?

— Я призрак, Гарриет, — он снова смотрит на меня, на губах появляется маленькая, грустная тень улыбки. — Я не могу говорить с теми, кто меня не видит. А видят меня только те, кого мне назначают.

— Звучит одиноко, — морщусь я.

— Я не большой любитель разговоров, — он делает долгий глоток чая. — Что, думаю, очевидно.

— Дело не только в этом, — возражаю я.

Пытаюсь представить. Жить в этом городе и ни с кем не разговаривать. Чтобы тебя видели, и тут же забывали. Всегда стоять в самом краю. Десятилетиями.

— Нолан, — выдыхаю я. — Мне очень жаль.

Он трёт ладонью колено, одна нога вытянута прямо.

— Я всегда был молчаливым человеком, а книги — неплохая компания. Свою смертную жизнь помню смутно, но это… помню. Быть одному, — лёгкость на лице на секунду пропадает, и я вижу трещину под ней. Вспышку резкой, большой боли. — В загробной жизни я нашёл, чем себя занять.

— Чем? — спрашиваю я.

— Я стал отличным опекуном для бездомных котов. По непонятной причине их особенно тянет в библиотеку, что я собрал у себя дома. Из них получается хорошая