Добрые духи - Б. К. Борисон

Она смотрит на свои ладони, шевеля пальцами.

— Как странно.

— Хочешь мои варежки? — шарю я по карманам, нащупывая нужное.

— У тебя есть варежки?

— Зима на дворе. Конечно, у меня есть варежки.

Я вытаскиваю их из кармана и болтаю ими перед её носом. Она хватает и натягивает их на руки. Смотрится комично — скорее, как прихватки для духовки, чем варежки.

— Ты сам их связал? — хлопает она, в полном восторге.

— Нет, — отвечаю.

«Да».

У меня неприлично много свободного времени и очень мало развлечений. Я вяжу. Читаю. Забочусь о котах, которые с завидным постоянством объявляются под моими окнами каждые пару месяцев. Иногда угоняю одну из небольших рыболовецких лодок, пришвартованных в гавани, и выхожу в море просто так, для удовольствия.

— Купил в лавке у пристани в семьдесят шестом.

Её густые ресницы веером лежат на щеках, кончик носа розовый от холода. Куртка тоже розовая. Выглядит как огромная сахарная вата.

Но, чёрт возьми, какая красивая.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом? — уточняет она.

— Угу, — вру я, вновь поворачиваясь к другой Гарриет и угрожающе накренившемуся дереву. — Там была распродажа.

— Распродажа варежек.

— Именно.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом.

— Да.

— Понятно, — отвечает она. Краем глаза я вижу, как она засовывает одну варежку в карман куртки. — Ты врёшь, но ладно.

А потом начинает возиться, её рука окончательно застревает в недрах кармана, локоть торчит наружу, будто у перепуганной курицы. Она ёрзает влево, потом вправо.

— Всё нормально? — спрашиваю я, заглядывая ей на макушку.

— Всё нормально, — бубнит она.

— Уверена?

Она кивает и замирает. Через секунду снова пытается высвободить руку. Я оставляю её в покое, с довольно ясным удовлетворением глядя, как она мучается.

Наконец она поднимает на меня скорбный взгляд. Рука по-прежнему прижата к боку.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.

— С чем именно? — прикусываю щёку, чтобы спрятать улыбку.

— У меня рука застряла, — она для убедительности дёргает плечом. — И я не могу достать леденец-тросточку.

— Где тросточка?

— В кармане. Я всегда держу леденцы в кармане.

Ну конечно. Это многое объясняет, учитывая количество таких конфет, которое я видел у неё дома.

— И как именно ты хочешь, чтобы я помог? — приподнимаю брови в явном вопросе.

— Распутаешь меня? — она разворачивается и подставляет мне локоть. — Один хороший рывок, и готово.

— Рывок?

— Да, рывок. Я купила эту курточку в «Гудвил», и карманы тут слишком маленькие. Такое постоянно случается.

Не сомневаюсь, учитывая количество конфет, которые она, судя по всему, туда запихивает. Кажется, в восьмидесяти процентах случаев Гарриет — натуральная катастрофа на двух ногах.

Она подходит ближе, прижимая руку к моей груди.

— Давай, — кивает на руку.

— Ты уверена? — колеблюсь я.

— Да, пожалуйста. Хотелось бы сегодня ещё пользоваться рукой. И конфетка не помешала бы, — она кивает в сторону самой себя в прошлом, всё ещё пилящей дерево. Раздаётся глухой удар и протяжный скрип. — Если я правильно помню, мы тут надолго.

— Ты помнишь это воспоминание?

Она кивает, и в уголках её губ мелькает тень улыбки. Моё внимание цепляется за неё, пока она снова не стукает меня локтем в грудь. Я хватаю её руку, сжимая пальцы вокруг. Курточка на ней такая же мягкая, как свитер, в котором она была на днях, только толще.

— Нолан, — смеётся Гарриет. — Ну же. Помогай.

Я меняю положение, аккуратно тяну её за руку.

— Это что? Что ты делаешь? — спрашивает она, явно сдерживая смешок. Я не вижу её лица — её тело прижато ко мне, волосы закрывают обзор. — Так ничего не выйдет.

— Не стоило давать тебе мои варежки, — ворчу я. — В тебе нет ни одной благодарной кости.

— Руки в тепле, спасибо большое. А теперь попробуй ещё раз. Подключи мышцы.

Я подключаю куда больше, чем просто мышцы. Вкладываю в рывок всю свою фрустрацию и щепотку раздражения. Понятия не имею, как постоянно оказываюсь в подобных ситуациях с Гарриет, но мне до ужаса хочется просто сделать свою работу и закрыть этот праздничный сезон. Я не должен дарить подопечной варежки, на которые убил почти месяц. Уж точно не должен переживать, что у неё мёрзнут руки.

Но я всё это сделал. И, как ни странно, не жалею.

Я тяну слишком резко, она пищит, и рука вырывается на свободу одним грубым движением. Она теряет равновесие в снегу, руки разлетаются в стороны, в сугроб слева от нас падает леденец в виде трости и какая-то коробочка. Я обхватываю её за талию, пока она не рухнула следом, её варежки впиваются мне в полы пальто.

Я держу её, пока не убеждаюсь, что она твёрдо стоит на ногах. И ещё секунду сверх того. Она тёплая, живая, настоящая, а я чёрт знает сколько лет не чувствовал, как к моему телу прижимается чужое.

Пальцы сами собой сжимаются на её спине. Её руки находят мои плечи.

Она выдыхает, и тёплое дыхание касается моей шеи.

Я расправляю пальцы и подтягиваю её ещё ближе. Она чуть сгибается, закидывая голову назад. Это опасно бьёт по моему самообладанию. Магия низко гудит в груди.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Она, молча, кивает, глаза широко раскрыты. Я выпрямляюсь и осторожно ставлю её на место. Когда она стоит уверенно, без новых попыток поскользнуться, я отпускаю её и наклоняюсь, подбирая вещи из снега.

Протягиваю ей.

— Спасибо, — шепчет она.

Я настолько сосредоточен на том, как румянец расползается по её коже, что не сразу замечаю, как она пытается прижать коробочку мне к груди.

— Что ты делаешь? — перехватываю я её запястье.

— Это тебе, — она встряхивает коробку, внутри что-то громыхает. — Конфеты. Ты же говорил, любишь корицу? Я купила тебе коробочку.

— Подарок? — моргаю я от удивления.

— Ну… наверное, да, — она пожимает плечами, щёки всё ещё румяные. — Ничего особенного. Я просто увидела и подумала, что тебе будет приятно.

Мне — неприятно. Отрицание тяжело висит на кончике языка. Оно того не стоит. Каждый раз, когда я что-то ем, до меня докатывается лишь смутное эхо вкуса. Причина, по которой я так люблю тамалес, в том, что у корицы достаточно силы, чтобы пробить эту онемелость. Это самое близкое к «нравится» за десятилетия.

Если путешествие в прошлое — это как уйти под воду, то существование в настоящем — как быть замороженным. Будто в скафандре.

— У меня ещё есть лимонные дропсы, если ты предпочитаешь… — снова тянется к злополучному карману Гарриет.

— Руки из карманов, непоседа, — перехватывают я её запястье.

— Да. Справедливо, — замирает она.

— Сколько конфет у тебя вообще при себе?

— Ты всё равно не поверишь, — улыбается