Добрые духи - Б. К. Борисон

Разочарование.

Наблюдая со стороны, я почти чувствовала, как мерзкий бархат дерёт кожу между лопатками. Мама всегда заставляла нас с сестрой надевать одинаковые платья на ежегодный рождественский приём. До сих пор диктует, что мне надеть, неспособная отпустить свою железную хватку. Уверена, в конверте, который я даже не потрудилась открыть, лежит аккуратный клочок дорогого картона с моим «дресс-кодом», выведенный ровным почерком.

«В пол. Тёмно-синее. Жемчужные серьги».

Мама очень любит красивые картинки.

Я прокручиваю воспоминание под разными углами, рассматривая его. Что в нём было такого важного? Зачем мы оказались именно там? Именно тогда? Мне нужно было увидеть материнское неодобрение? Ничего нового, если говорить о моём детстве, да и во взрослой жизни оно только усилилось. Нужно было снова засвидетельствовать безразличие отца? То же самое.

Я слышала, как она упомянула тётю Матильду. Их отношения всегда были натянутыми, а потом и вовсе развалились, когда я подросла. К тому моменту, как мне стукнуло лет… ну, достаточно, они уже не разговаривали. А перед внезапной смертью от сердечного приступа тёти Матильды, они не виделись годами.

Я веду пальцами по краю оконной рамы, чувствуя, как с другой стороны просачивается холод. Где-то в гавани проплывает лодка, вокруг мачты намотана гирлянда.

Может, дело в Саманте. Саманте, которую я не видела уже шесть месяцев. Как мы дошли от девочек, держащихся за руки, до сестёр, которые едва признают друг друга? Всё это похоже на второй акт истории моей мамы и тёти Матильды, только с меньшей яростью. Мы обменяли жаркие споры на ледяное молчание. И во многом это кажется хуже.

Мы спорили, когда я решила унаследовать «Воронье гнездо», хотя со стороны, наверное, никто бы и не понял. Мы были спокойны. Голос не повышали. Но от этого наши колкие фразы не становились менее болезненными. Она считала, что я веду себя по-детски, а я считала её бессердечной. Я хотела вцепиться в наследие тёти обеими руками, а она была готова выбросить всё это за борт.

Я хорошо помню, как её лицо изменилось, когда я сорвалась, и злые слова вырвались у меня изо рта.

«Почему ты не можешь позаботиться об этом? Почему ты не можешь позаботиться обо мне?»

Короткие, острые вопросы, брошенные под светом витражных ламп.

Жизнь, полная разочарований, чужих ожиданий и того, что я всё время «не такая», расколола меня пополам, и весь мой давний, накопившийся внутренний хлам вывалился наружу.

Почему мы не вернулись к тому воспоминанию? К тому, где я говорю вещи, которых не имею в виду, и довожу сестру до слёз? Если я та злодейка, какой меня видит Нолан, может, стоило начать именно оттуда.

Я вытаскиваю телефон из-под своего гнезда из одеял и листаю до номера Саманты. Мешкаю, потом сжимаю зубы и набираю короткое сообщение:

«Думаю о тебе», — в итоге пишу я. — «Надеюсь, у тебя всё хорошо».

Звучит как что-то, что написала бы моя мама, и я морщусь, нажимая «отправить». Ещё минуту думаю, потом быстро печатаю ещё одно:

«Скучаю по тебе, Сэмми».

Вот. Это шаг в сторону примирения или… чего-то. Нолан мог бы собой гордиться. Одно небольшое преследование, и я уже демонстрирую изменения в поведении.

Правда, сам он с тех пор, как мы вернулись, помогает мало. Как только нас перестало крутить в призрачном режиме отжима стиральной машины, мы оказались точно там же, где были, как он и говорил. Саша что-то крикнула мне из подсобки, я ей ответила, и, когда обернулась, Нолана уже не было. Единственным доказательством его присутствия остался пустой стаканчик из-под кофе в мусорке под прилавком и мурашки у меня на руках.

«Ты чувствуешь, даже если не понимаешь».

Ну, в этом он был прав. Я не понимаю ровным счётом ничего. Магия, воспоминания и угрюмые мужчины без чувства юмора.

— Тупые призраки, — бурчу я, заваливаясь обратно на диван и уставившись в потолок. — Приходят и уходят, когда им вздумается. Ни черта не объясняют. До безумия расплывчато и загадочно себя ведут.

— Я вовсе не загадочный.

Я визжу и скатываюсь в сторону, грохаясь на пол посреди гостиной. Плед, ещё тёплый после сушилки, стягивается вокруг ног, как петля. Нолан хладнокровно наблюдает, как я барахтаюсь, пытаясь выпутаться, держа в руках две дымящихся кружки.

Он чуть приподнимает их, молча поясняя.

— Ты оставила чай на столешнице, — говорит он, следя за моей борьбой с одеялом. — Я заварил нам по горне5. Надеюсь, ты не против.

Если бы я была спокойнее, меня бы, наверное, растрогало, как он произносит «горня». Но сейчас я занята тем, что пытаюсь убедить себя — меня не собираются убить.

Снова.

— Я против, — хриплю я. — Я очень даже против.

— Ты не хочешь чай? — он хмурится.

— Нет, чай я хочу. Я не хочу, чтобы мне его заваривал незваный гость.

— «Незваный гость», — повторяет он с усталым вздохом. — Снова за своё.

— Да, Нолан. Снова.

— Если ты не хотела чай, не стоило оставлять горню, — говорит он. Косится через плечо на мою кухню. — Хотя похоже, у тебя вообще сложности с тем, чтобы убирать вещи на место.

— Нолан.

«Боже. Сколько он вообще тут тихо шастал по моему дому? Рылся в моих вещах?»

— Что? — лицо у него раздражённо кривится, брови тяжёлой полосой нависают над тёмными глазами. — Ты настолько злишься из-за чая?

— У меня нет проблем с чаем. У меня проблемы с тем, что ты опять материализуешься из воздуха. Опять!

— Я не материализовался, — обижается он. — Я крикнул «привет». Поставил чайник. Ты не слышала? Я шумел достаточно, чтобы мёртвых поднять.

Я прищуриваюсь. Не пойму, это была шутка или нет.

— Ты сейчас пытаешься шутить?

— В чувстве юмора меня, Гарриет, обычно не обвиняют.

Охотно верю.

— Слушай. Мне бы хотелось, чтобы ты стучал в дверь, как разумный… — я чуть не говорю «человек». — Как разумный призрак, — заканчиваю я. Наконец удаётся распутать ноги из одеяльного кокона, я пинаю его в сторону. — Как долго ты находишься в моём доме?

— Минут десять, — отвечает он, глядя на мои голые ноги. Глаза сужаются, меж бровей углубляется складка. Он машет кружкой в сторону моих ног. — Что, чёрт возьми, это такое?

— Что? — я резко опускаю взгляд, ожидая увидеть по выражению его лица что-то вроде разъярённой армии огненных муравьёв, марширующей по коленям.

Вместо этого вижу только бледную кожу