Дитя Беларуси - Хитрый Лис

Другие бы уже строчили посты, искали сочувствие, рассказывали о своей уязвимости. А он молчал. И в этом молчании было что-то пугающе притягательное.

— Ничего, Сильвер, — прошептала я, больше себе, чем ему, — я здесь.

Я действительно здесь. И пока он не попросит о помощи — или даже если не попросит — я всё равно буду рядом. Это моя работа. Моя ответственность.

Он кажется хрупким — но не так, как принято. Его хрупкость не в слабости. Она в том, что он всё держит внутри. А такие люди ломаются тихо. Без предупреждения.

Мужчины вроде него — редкость. С ними нужно аккуратно. Очень аккуратно. Одно неверное движение и они либо захлопываются окончательно, либо делают что-то необратимое.

Я сжала пальцы на холодном камне и глубоко вдохнула ночной воздух.

Он особенный. Не "бедняжка". Не жертва. Скорее… закрытая дверь, за которой неизвестно что. И мне почему-то очень важно, чтобы эту дверь не выбило грубым ударом.

Я прослежу. Я разберусь.

Главное — не спугнуть.

Глава 4

Грязные деньги

План был до отвращения понятным. Мне нужно было перестать быть человеком и стать продуктом. Лицом. Образом. Самым дорогим и востребованным экземпляром на витрине, упакованным в аккуратную, выверенную меланхолию. Идея была мерзкой, липкой, как холодный пот на спине. Но когда твоя квартира состоит из ванильного пластика и розового картона, а счёт опустеет раньше, чем я закуплю хоть что-то годное, нужно действовать. Моральные терзания в таких условиях — непозволительная роскошь. Я знал это ещё там, в другой жизни. Просто пока у меня было больше поводов делать вид, что я о них помню. Сейчас — нет. Всё лишнее отвалилось само, как старая краска. Осталась только необходимость.

Первым делом — ответы на письма. Я выбрал три лейбла. Не тех, что специализировались на "дерзких мальчиках" в стразовых подтяжках, а тех, в чьих каталогах сквозь местный гламурный туман проглядывали смутные очертания нормальной одежды: тёмные костюмы, строгие рубашки, даже пальто без меховых вставок — товары явно для топового сегмента рынка. Я писал так, как от меня ожидали. Сдержанно. Вежливо. С правильными паузами между строками. Так, будто каждое слово давалось с усилием. Здесь такие письма ценили — они напоминали людям о том, что боль может быть эстетичной.

"Уважаемые господа, я глубоко тронут вашим вниманием в этот трудный час. Прошедшие события оставили глубокий след и ваше предложение видится мне лучом надежды в попытках вернуться к нормальной жизни…"

Каждой буквой я давился, как таблетками без воды. Но к концу второго письма я вошёл в раж. Это был особый род удовольствия — холодный, методичный, ироничный в своей сути. Я продавал не лицо. Я продавал им их же собственную фантазию. И в этом было своё, извращённое удовольствие.

Встречи были назначены на ближайшие дни. Локации — шикарные офисы в центре Манхэттена, от которых веяло деньгами и лёгким запахом женского парфюма, смешанным с властью.

Первая встреча. Конференц-зал из стекла и стали. За столом — три женщины. Старшая, сидевшая прямо, с аккуратным седым каре и внимательным, расчётливым взглядом — таким смотрят не на людей, а на активы. Две другие были моложе. Одна сразу ушла в планшет, фиксируя каждое слово. Вторая же смотрела на меня дольше, чем требовали приличия, и этот взгляд был не заинтересованным — он был оценивающим.

— Мистер Фокс, — начала старшая, её голос был тёплым, как счёт из налоговой, — мы видели материал в Bugle. Искренне сочувствуем. Ваша… стойкость произвела на нас впечатление. Мы видим в вас новый тип мужественности. Уязвимой, но несломленной. Наш бренд всегда стоял за элегантность духа. Мы хотим предложить вам эксклюзивный контракт на серию осенней рекламы. "Сила в тишине". Как вам?

Первая мысль была короткой и неприятной. Очень хотелось прервать этот разговор самым грубым и наглядным способом, например, уронив стол. Но я лишь медленно опустил взгляд, позволяя паузе сделать за меня половину работы.

— Это… звучит достойно, — произнёс я, заставив голос звучать приглушённо, с лёгкой хрипотцой. — После всего, что случилось… важно говорить о силе, которая не кричит.

Девушка с томным взглядом аж поёжилась от восторга.

— О да, — прошептала она, — именно. Тихий шторм. Вы идеально передали суть!

Они купились. Они купились на этот дешёвый трёп. Обсуждение условий прошло гладко. Цифры, которые они называли, заставляли моего внутреннего циника замолкать и сдавленно кашлять в кулак. Я кивал, задавал уточняющие вопросы насчёт графика и творческой свободы (последнее, естественно, было профанацией — "творчество" здесь означало, в какую позу меня поставят) и старался не замечать, как нога той самой девушки под столом всё ближе подбиралась к моей ноге. Когда её туфелька осторожно коснулась моего оксфорда, я просто отодвинул стул, якобы чтобы достать ручку и убил на месте зарождающийся флирт ледяным, ничего не выражающим взглядом.

Вторая и третья встречи были вариациями на ту же тему. Больше стекла, больше томных взглядов, больше "заботливых" намёков на то, что со мной на съёмках будет работать личный ассистент-психолог (читай: надсмотрщик). Я подписал два контракта из трёх. Деньги поступали быстро и без сопротивления. Сухо. Без эмоций. Как будто система сама решила, что я — подходящая точка для перекачки средств. Розовые, пахнущие ванилью и похотью — самые грязные деньги, которые я когда-либо зарабатывал… Но они — моя новая жизненная сила.

Фотосессии стали следующим кругом ада. Ад был студийным, залитым светом софтбоксов и населённым существами в чёрном, щёлкающими камерами и воркующими своими голосами.

— Сильвер, дорогой, взгляд в камеру… нет, не так! Слишком резко! Нам нужна боль, но не истерика, — объясняли они, — сдержанная утрата. Потеря, с которой человек остаётся на ногах. Представь, что ты… потерял любимого бобра, но решил строить новую жизнь!

— Сильвер, можешь прикрыть глаза? И держи кофейный стакан… да, вот так… Боже, это гениально! "Утро после битвы"!

— Одеяло! Кто-нибудь, дайте ему это серебряное одеяло! Нет, не накидывайте, просто положите на плечи! Совершенство!

Я стоял, сидел, лежал на фоне фальшивых кирпичных стен и искусственного тумана. Внутри был тот самый "Гарольд, скрывающий боль". Боль от осознания полнейшего, тотального абсурда. Боль от того, что моё тело, вымуштрованное годами, служило теперь манекеном для демонстрации "стойкой мужественности". Да, я наконец понял, что они подразумевали под этими словами… Моё лицо… лицо было каменной маской лёгкой меланхолии, благородной усталости. Я просто отключил мозг. Стал механизмом. Включал