Дитя Беларуси - Хитрый Лис

разум, мозг блестящего учёного, просто не выдержал этого зрелища. Майкл с истошным, хриплым криком отшатнулся назад, поскользнулся в кровавой луже на полу и рухнул на спину. Его скрутил жесточайший спазм. Перевернувшись на четвереньки, он исторг из себя остатки своего… "ужина" — физиология отчаянно пыталась отторгнуть этот немыслимый кошмар.

— Нет… нет, нет, нет! — в истерике забормотал Майкл.

Задыхаясь, пачкая ворс ковра багровыми отпечатками, он пополз в ванную. Вскочив на ноги, он ударил по хромированному рычагу крана. Ледяная струя ударила по рукам. Он тёр кожу с остервенением, размазывая красные разводы по белоснежному фаянсу, царапая себя ногтями в попытке смыть этот ужас.

— Это галлюцинация. Побочный эффект сыворотки. Я сплю… Боже, я просто сплю! Этого не может быть! Я учёный, я гений, я не мог…

Майкл поднял трясущуюся голову и посмотрел в огромное зеркало. Слова застряли в горле. Оттуда на него смотрел монстр. Искажённые черты лица и синюшного цвета кожа. Его подбородок, губы и щёки были перемазаны чужой кровью. Глаза лихорадочно блестели в свете галогеновых ламп. И он увидел — предельно чётко, — как его собственные клыки, длинные и острые, как хирургические скальпели, медленно, неохотно втягиваются обратно в дёсны, принимая вид обычных человеческих зубов.

И в этот момент, глядя на своё окровавленное отражение, Майкл Морбиус столкнулся с самым страшным откровением в своей жизни. Сквозь панику, слёзы и тошноту пробилось иное, чужеродное чувство. Он больше не ощущал себя пустым. Где-то в глубине сознания плескалось удовлетворение. Его обновлённое тело пело от переизбытка энергии. Каждая клетка вибрировала от чудовищной, первобытной эйфории. Тьма внутри него, тот самый Зверь, которого он выпустил из клетки, сейчас сыто и довольно мурлыкал.

Майкл с леденящим душу, парализующим ужасом осознал: ему понравилось. То, что его человеческий разум воспринимал как зверское убийство, его новая сущность восприняла как восхитительный, идеальный пир.

Ноги отказали. Морбиус медленно осел на холодный кафельный пол ванной, обхватив голову окровавленными руками и тихо, по-звериному заскулив. Вода с шумом переполняла раковину, смывая багровые реки в водосток, но Майкл знал, что эту кровь ему не смыть уже никогда.

— Я… Я не хотел этого… — затравленно прохрипел он.

— Уверен? — вдруг пришёл внезапный ответ, с откровенными нотками ехидства.

Глава 41

Громкие неожиданности

Майкл Морбиус.

— Уверен?

Голос, раздавшийся в тесной, залитой холодным светом галогеновых ламп ванной, словно отвесил Майклу пощёчину наотмашь. Он был низким, бархатистым, с откровенно издевательскими, вибрирующими нотками.

Майкл вздрогнул столь сильно, что едва не ударился затылком о край раковины. Он сидел на ледяном кафеле, обхватив голову руками, но теперь медленно, с животным ужасом поднял взгляд. Рядом никого не было. Дверь в ванную оставалась приоткрытой, открывая вид на залитую кровью спальню, но там царила лишь мёртвая тишина.

Майкл перевёл взгляд на огромное зеркало над раковиной и встал. Его сердце, только что колотившееся о рёбра, казалось, остановилось вовсе.

Человек по эту сторону зеркала — дрожащий, жалкий, с расширенными от паники глазами, по щекам которого текли слёзы, смешиваясь с чужой кровью. Но отражение… Отражение вело себя иначе. Лицо в зеркале не плакало. Оно чуть склонило голову набок, и его губы медленно растянулись в хищной, абсолютно безумной ухмылке. Глаза отражения были чёрными, как бездна, и в них плескалось снисходительное презрение.

— Чего ты скулишь, Майкл? — произнесло отражение. Губы Майкла были плотно сжаты, но он слышал этот голос прямо у себя в голове. — Ты же гений. Ты всю жизнь стремился к совершенству. Ну так взгляни на себя! Ты исцелился. Ты больше не тот жалкий калека, над которым все снисходительно вздыхали.

— Я… я убийца, — прохрипел Майкл, вжимаясь спиной в холодную стену, — я убил их. Я сошёл с ума…

— Убийца? — отражение тихо, рокочуще рассмеялось. Звук царапнул по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. — Львы не плачут над растерзанными антилопами, дорогой Морбиус. Разве ты винишь волка за то, что он ест овцу? Ты не убийца. Ты взял то, что по праву принадлежит вершине пищевой цепи. Посмотри на них там, в комнате. Они были красивы. Но мы сделали их полезными. Мы причастились их жизнью.

— Заткнись! — Майкл зажал уши руками, жмурясь до боли. — Заткнись, заткнись, заткнись! Я учёный! Я должен спасать людей своими открытиями!

Паника — дикая, первобытная — затопила остатки его рассудка. Инстинкт самосохранения человеческой части завопил о том, что нужно бежать, нужно всё скрыть. Майкл резко вскочил на ноги. Его трясло. Он схватил с вешалки белоснежное махровое полотенце и дрожащими руками принялся остервенело тереть хромированный кран раковины, стирая свои отпечатки. Полотенце мгновенно окрасилось в розовый.

— Стираешь отпечатки? — ехидно протянул голос в голове. Отражение скрестило руки на груди, наблюдая за его метаниями. — Как это банально. Ты думаешь, обычные копы смогут поймать нас? Ты думаешь, их законы для нас что-то значат?

Майкл не слушал. Спотыкаясь, он выскочил в спальню, стараясь не смотреть на истерзанные тела на кровати, от запаха которых у него снова закружилась голова. Но теперь этот запах вызывал не только тошноту, но и… предательское слюноотделение. Он начал маниакально протирать всё, к чему прикасался: дверные ручки, хрустальные бокалы на прикроватной тумбочке, выключатели.

Внезапно его обострённый до предела слух уловил звук. Где-то в коридоре, далеко за плотной дубовой дверью квартиры, звякнули ключи. Для обычного человека это был бы едва различимый шум, но для Майкла он прозвучал как вой полицейской сирены прямо над ухом. Паранойя ударила по мозгам кувалдой. Они идут! Сейчас постучат! Сейчас увидят!

Дверь в коридор была отрезана. Майкл бросился к боковому окну. Дрожащими, скользкими от пота и остатков крови пальцами он рванул шпингалеты и распахнул створку. В лицо ударил прохладный ночной воздух Нью-Йорка, но он не принёс облегчения.

Майкл перелез через подоконник на ржавую решётку пожарной лестницы. Быстрый, судорожный спуск. Второй этаж. Внизу зиял тёмный, узкий переулок, заваленный мусором. Он начал торопливо спускаться по металлическим перекладинам. Дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Он оглянулся наверх, словно бы проверяя, не забыл ли чего-то, и в этот момент его нога, обутая в дорогую туфлю, соскользнула с влажной от ночной росы ступеньки. Майкл инстинктивно вскинул руки, пытаясь ухватиться за перила, но скользкие пальцы лишь царапнули по металлу.

Он сорвался вниз. Время вокруг него словно загустело. Высота была небольшой — метров пять-шесть, — но этого с лихвой хватало, чтобы переломать ноги, раздробить таз или свернуть шею о кирпичный выступ. Майкл зажмурился, инстинктивно группируясь и ожидая хруста собственных костей и вспышки невыносимой боли.

Но