Зло - Виктория Э. Шваб

показала ему покрытые резиной перекладины, на которые можно было пристроить руки. Ореол ее рыжих волос всегда казался наэлектризованным, но сегодня кудри обрамляли ее щеки. Виктору казалось, что они придают ей загадочный вид. Прекрасный. В день их первой встречи Анджи выглядела именно так. Тогда было довольно жарко для сентября, и лицо у нее покраснело, а из-за влажности волосы стали непослушными. Он оторвался от учебника и увидел ее, стоящую у входа в МОЗЛ с какой-то папкой, прижатой к груди. Она оценивающе осматривала помещение. Одинокая, но спокойная. А потом ее взгляд упал на Виктора, сидящего за столом с учебником, – и лицо девушки просветлело. Не просияло в полную силу, но явно осветилось. Она прошла через зал и без лишних слов устроилась напротив него. В тот первый день они даже не разговаривали. Просто провели какое-то время в общем пространстве. Позже Анджи говорила, что они находятся на одной волне.

– Виктор!

Ее голос заставил его вернуться назад – на холодный лабораторный стол.

– Я хочу, чтобы ты знал, – заявила Анджи, начиная закреплять датчики у него на груди, – что я никогда и ни за что тебе этого не прощу.

Он вздрогнул под ее прикосновениями.

– Знаю.

Виктор бросил пиджак и рубашку на стул, а содержимое карманов брюк лежало на столе. Рядом с ключами, бумажником и пропуском в лабораторию домедицинской подготовки лежал его телефон с отключенным звуком. Индикатор яростно мигал, вспыхивая то голубым, то красным, то снова голубым, сообщая о телефонных вызовах и текстовых сообщениях.

Виктор мрачно улыбнулся. «Поздно, Эли. Теперь моя очередь».

Анджи стояла у какого-то прибора, покусывая ногти. Свободная рука лежала на переключателях. Сам аппарат жужжал, завывал и мигал. Это был незнакомый Виктору язык, который его пугал.

Ее взгляд зацепился за что-то, и она взяла это, вернувшись к нему, – полоска резины.

– Ты знаешь, что делать, – сказал Виктор, изумляясь своему спокойному голосу. Под кожей у него все тряслось. – Начни с небольшой мощности и прибавляй.

– Включить и выключить, – прошептала она и поднесла резину к его губам. – Зажми в зубах.

Виктор в последний раз глубоко вздохнул и заставил себя открыть рот. Полоску он прикусил, пальцы сжал на перекладинах. Он справится. Эли оставался под водой. Виктор тоже сможет.

Анджи вернулась к аппарату. Их взгляды встретились, и на мгновение все остальное исчезло: лаборатория, гудящие приборы, существование ЭО, Эли и годы, которые прошли с тех пор, как Виктор с Анджи вместе пили молочный коктейль, – и он просто был счастлив тем, что она на него смотрит. Видит его.

А потом Анджи закрыла глаза, повернула ручку на один щелчок, и больше Виктор не мог думать ни о чем, кроме боли.

Виктор упал на стол в холодном поту.

Он не мог дышать.

Он шумно вдохнул, ожидая паузы, мгновения, чтобы прийти в себя. Ожидая, что Анджи передумает, остановится, отступит.

Но Анджи повернула ручку снова.

Рвотные позывы сменились потребностью заорать, и он прикусил резиновую полоску с такой силой, что испугался, как бы не сломались зубы. Стон у него все-таки вырвался, и Виктор подумал, что Анджи должна была его услышать и уж теперь-то отключит аппарат, но ручка двинулась снова.

И снова.

И снова.

Виктору показалось, что он сейчас вырубится, но раньше, чем это случилось, ручка повернулась, и резкая боль вернула его в сознание и на стол, и в комнату – и он не смог сбежать.

Боль удерживала его на месте.

Боль связывала его, простреливая каждый нерв в каждой части тела.

Он попытался выплюнуть резину, но не смог открыть рот. Челюсти свело.

Ручка повернулась.

Каждый раз Виктору казалось, что шкала закончилась, что боль не может стать еще сильнее, но она все усиливалась, усиливалась и усиливалась. Виктор слышал, как орет, несмотря на по-прежнему зажатую в зубах резину, и ощущал, как рвется каждый нерв в его теле – и хотел, чтобы это прекратилось. Он хотел, чтобы это ПРЕКРАТИЛОСЬ.

Он умолял Анджи, но словам мешала полоска резины и очередной поворот ручки – и звуки, похожие на растрескивающийся лед, рвущуюся бумагу и радиопомехи.

Темнота вокруг него мигала, и он желал ее, потому что она принесла бы прекращение боли, но он не хотел умирать и боялся, что темнота – это смерть, и потому резко отшатывался от нее.

Он чувствовал, что плачет.

Ручка повернулась.

Пальцы, сжимавшие перекладины, болели – судорогой их свело так, что не оторвать.

Ручка повернулась.

Виктор впервые в жизни пожалел, что не верит в Бога.

Ручка повернулась.

Ему показалось, что сердце пропустило удар – забуксовало, а потом сжалось два раза подряд.

Ручка повернулась.

Виктор услышал предупреждающий писк аппарата – и сигнал тревоги.

Ручка повернулась.

И все прекратилось.

XXII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Сидни заметила, как морщины на лице у Виктора стали глубже. Наверное, он видел сон.

Время было позднее. Ночь за огромными окнами стояла темная, вернее – настолько темная, насколько это вообще возможно в таком большом городе. Сидни встала, потянулась и уже собралась пойти лечь, когда увидела бумажный лист – и вся похолодела.

На диване рядом с Виктором была развернута статья. Сначала внимание Сидни привлекли густые черные линии, но взгляд задержался на фотографии под текстом. У Сидни пережало грудь, резко и больно, так что вдохнуть стало нельзя. Ощущение было такое, словно она тонет – опять: Серена окликает с веранды, у нее на сгибе руки в зимнем пальто корзинка для пикника, сестра говорит, чтобы Сид поторопилась, а то весь лед растает… а он и тает под хрупкой коркой наста и снега… но когда она зажмуривается, то ее накрывает не полузамерзшая вода озера, а воспоминание об этом поле год спустя. Участок замерзшей травы, труп – и ободрения сестры, а потом звук выстрела, эхом ударивший по ушам.

Два разных дня, две разные смерти наложились друг на друга и стали сливаться. Сидни заморгала, прогоняя оба воспоминания, но лицо на снимке по-прежнему осталось на месте, смотрело на нее, – и она не могла оторвать от него глаз. И не успела она опомниться, как протянула руку, мимо Виктора, к газете с фотографией улыбающегося мужчины.

Все произошло стремительно.

Пальцы Сидни сомкнулись на газетной странице, но, когда она стала забирать лист, то случайно коснулась предплечьем колена Виктора и не успела сменить позу или отпрянуть, как он резко сел с открытыми, но пустыми глазами, крепко стиснув ее хрупкое запястье. Без