Цвет из иных времен - Майкл Ши

Ларкен лежал, напрягая слух. Сколько смертей! Повсеместных, постоянных. Койоты напомнили о себе – совсем уже издалека, но с невнятным пылом группового умерщвления. Мягкое, тихое шевеление перепончатых крыльев – летучая мышь зигзагами сгоняла жуков в воздухе. Весь перегной, все растерзанное, выпотрошенное, оседлое и разлагающееся… Ларкен почувствовал, как забурчало в животе.

Он встал, взял свой маленький инструмент для копания, а также фляжку с водой и по косой направился по склону, с подветренной стороны от лагеря.

Забравшись выше, выкопал полукруглое углубление в почве, присел, и из него посыпались мелкие круглые испражнения. Наполнив сложенную чашечкой ладонь водой из фляжки, он подмылся и вымыл руки. Похоронил свои творения, думая о том, что койоты и лисы оставляют экскременты прямо на тропе. А когда возвращаются по своим следам, то обнюхивают их и узнают себя, различают фантомов предыдущих трапез. Из раза в раз они тыкаются носом в тускнеющую карту минувших дней, в доказательства собственного существования, ослабевающие до слухов. Значит, так они ощущают время?

Человек, животное более кровожадное, прячет свое дерьмо, прячет остатки бесчисленных жертв… опасаясь мести?

Следовало сделать подношение призраку одежды. Завтра. Надо дать ему… что-нибудь для сердца.

Ровно в тот момент, когда первые лучи солнца показались над восточными холмами, Ларкен снова стоял перед маленьким храмом из шлакоблоков, опираясь на ствол дерева.

Целый час он крутил педали при свете зари, осматривал проселочные дороги в поисках подходящего подношения. Надеялся, что ему повезет, как уже случалось, и он найдет сбитое животное, из которого не успели утечь последние проблески жизни. Он помнил, как однажды во время пробежки встретился взглядом с умирающим опоссумом. В чернильных глазках все еще проглядывала суть сумчатого. Зверек упоенно оглядывался на жизнь, смотрел в глаза Ларкена, забыв о том, что тот – человек, и, казалось, изо всех сил старался вспомнить, что же у них было общего давным-давно…

Подобная находка стала бы равносильна божественному предзнаменованию, подтверждению того, что его импровизированный ритуал получил одобрение свыше. Впрочем, встретилась ему другая редкость – чернобурка; заметил он ее по взъерошенной ветерком шкурке. Лиса осталась прелестно цельной – спина сломана, не раздроблена – и была мертва всего пару дней.

«Вполне сойдет», – решил он и убрал тушу в старый рюкзак цвета хаки. Сойдет в качестве знака божественного позволения. Хитромордые плутовки почти никогда не попадались хрюкающим, как свиньи, машинам приматов. Ларкену пришлось сильно поднажать на педали, чтобы доставить редкую находку в храм до восхода, и до места он добрался, когда первые лучи солнца упали на серую стену.

Завидев их, он понял: обряд поощрялся, и бог прибыл, дабы принять подношение.

Он шагнул внутрь, держа рюкзак обеими руками перед собой.

Призрак из одежды, казалось, парил над землей, светился, полнясь дикой нахальностью, в позе сквозило яростное и грациозное ликование. Под скошенным козырьком шляпы почти виднелся сверкающий глаз. Изящно задранный хвост, мускулистый изворот когтистой лапы… оно понимало!

Ларкен медленно опустился на колено. Он чувствовал бурлящую энергию призрака – тот ждал, когда человек прибегнет к пробуждающей магии, дарует ему форму и силу.

Ларкен вытащил вонючую тушку, когда-то бывшую лисой, из рюкзака. От солнечного света сухожилия скукожились, стали жесткими, отчего держать тело было легко. Он схватился за серую шубку на позвоночнике, чуть ниже шеи, другой рукой приподнял край рубашки призрака. Надобности в словах не было. Ларкер протолкнул лису под рубашку, вселяя дух в нечеловеческого привратника. Рука под тканью словно очутилась в чужом пространстве, ощущала жар и угрозу враждебного измерения.

Только он потянул руку обратно, как в нее впились сильным, жгучим укусом.

Разодрали до кости ладонь и тыльную сторону кисти. Кровь, несравненно красная, хлынула из ран, поблескивая в утреннем свете.

Ларкен уставился на поврежденную руку.

Не послание ли это?

Но о чем же?

Неподалеку на холостом ходу громко и раздраженно работал двигатель. Определить, исходил звук из того мира, вечного, где ему разодрало руку, или этого, в котором его подошвы покоились на земле, Ларкену удалось не сразу.

Он схватил валявшийся в углу выгоревший на солнце обрывок футболки, перевязал руку и завязал ткань зубами. Повязка мгновенно покраснела, и он сунул кисть под легкую ветровку. Велосипед снаружи выдавал его присутствие. Он вышел под косые лучи солнца, поднял левой рукой велосипед и направился через деревья к дороге. У черного джипа «Чероки», положив руку на крышу, стоял молодой парень.

Ларкен непринужденно улыбнулся ему, вспрыгнул на седло, не вынимая поврежденной руки, надавил на педаль и медленно подъехал ближе.

– Ух, облегчился, – обратился он к молодому человеку.

Тот удивленно ответил:

– Мистер Ларкен!

За годы преподавания в колледже Ларкен обращался к ученикам исключительно «мистер» и «мисс», так что мгновением позже сказал:

– Мистер Бондс! Какая приятная встреча! Вы что же… поместье свое осматриваете?

Пэт вспомнил вопрос Марджори днем ранее. От мужчины и правда веяло чем-то неуловимым, но глубоко ненормальным. Появляется из разрушенного сарая на рассвете, с улыбкой выходит из-за деревьев, спрятанная под курткой рука оставляет под мышкой пятно, похоже, от крови, а затем подходит к Пэту – образец учтивости и радости. В придачу еще и вспоминает Пэта спустя… Сколько там прошло уже, шесть лет? А еще помнит дежурные шуточки о прагматизме Пэта, его финансовом реализме, добродушной незаинтересованности в грандиозных идеях.

Ларкен обладал сильной… харизмой. Полным самообладанием. Но с пятном крови, растекающимся по куртке, которому предшествовало посещение заброшенного сарая на рассвете… В подлинность самообладания верилось уже не так легко.

– Виноградниками я не владею. Работаю в сфере возделывания винограда. Мы осуществляем куплю-продажу, ищем финансирование. Это поле расширим на еще пятьдесят акров цинфанделя.

Ларкен окинул взглядом море винограда, раскинувшееся от забора к забору.

– Куда они тут влезут?

– Вот здесь и там, по краям. Когда снесем сарай и пограничную полосу, освободится добрых десять акров.

Ларкен в ответ лишь кивнул, выдержал паузу.

– Эвкалипты оставите?

– Одну линию на обочине. Остальные до конца года спилим. А то много тени будут создавать для виноградника.

Пэт почувствовал, как все больше напрягается. Он по-прежнему забавлял Ларкена по неясной причине. Во времена учебы в этом не было ничего странного – учитель ведь должен как-то воздействовать на учеников, ставить их точку зрения под сомнение. Но теперь чокнутого старика с грошовой работой почему-то ужасно веселило то, что Пэт, по сути, проектирует среду всего района.

А еще старик, похоже, уловил его мысли.

– Творец мира, – улыбнулся он Пэту. – Я всегда знал.

– Ну, каждое поколение создает