Цвет из иных времен - Майкл Ши

Он свернул с дорожки на узкую тропку, круто уходящую вверх. Неподалеку от гребня его владений, на полумесяце ровной земли, росший под наклоном дуб укрывал траву частью ветвистого купола. Под изогнуто-шершавым навесом располагался спальный мешок. Алюминиевый шкафчик для продуктов свисал с ветки над походной плитой – жестяной трехлитровой банкой с обрезанным донышком и прорезанной сбоку затворкой, через которую подбрасывались ветки. Пару горстей веточек хватало, чтобы сварить овсянку, а огня было совсем не видно даже с близкого расстояния.

Он развернул кожаный коврик и спальный мешок и улегся, свернувшись калачиком, вокруг маленькой печки, на которой булькала литровая кастрюля с кашей с орехами и сухофруктами. По готовности добавил в блюдо черную мелассу и взялся за ложку, поглощая кашу все быстрее, чем больше она остывала.

После он лежал на сумке, глядя на звезды, ярко сиявшие в куполе дубовых листьев. Холмы вокруг составляли лабиринт мелких долин – куда ни глянь, виднелись небольшие виноградники, ранчо, загородные дома.

Издалека изредка доносился слабый лай собак, – наверное, их дразнили лисы, койоты, еноты или рыси.

Тело обмякло от усталости, но чувства впитывали бескрайнюю ночь. Шины, спешащие домой, шелестели по асфальту, но все реже и реже, чем ярче разгорались звезды. Четвероногие твари бродили вокруг, по его земле. Раздался непреклонный, негромкий треск движений – верно, в его старом огороде, где не осталось ничего, кроме картофеля и помидоров, что-то разрывал енот. Неуклюжее, едва слышное царапанье донеслось снизу, с компостной кучи… Должно быть, опоссум.

В голове тут же всплыла ископаемая одежда, которая занимала его мысли последние восемь часов. И в тот самый момент его озарило. Наткнулся он на существо без ног, прикованное к земле, а оставил – когтистым и обутым. Неприспособленные к асфальту когти, из-за которых опоссумы стали самым распространенным видом дорожных лепешек, делали их ловкими путешественниками по деревьям, кочевниками древесных трасс.

Получается, тот Другой, что явился к нему в той хижине… Не увязался ли он следом?

Ларкен лежал на собственном клочке земли, силясь уловить звуки шагов или тихий-претихий стук когтя по коре. В сердце трепетали радость и ужас. Неужели он наконец оказался на пороге того, к чему стремился всю жизнь? От сколь многого он отрекся, оставил драгоценную семью – жену Джолли, милую дочурку Макси и сладкого сынишку Джека…

Думать о них, о том, что навсегда прощается с ними, было невыносимо. Сколько лет с тех пор прошло? Не меньше трех. Более трех лет назад он ушел, погрузился в абсолютное одиночество…

Где-то в полумиле занялись голоса койотов, словно в ответ на его мысли. Приход полуночного холода – обдавшего в этот момент Ларкена – нередко служил для них сигналом затянуть песнь. Ларкен не осмеливался признавать все подряд знамением – то был признак сумасшествия. И все же… Именно койоты даровали Ларкену первое откровение, явили то обещанное, ради которого он отказался от самых дорогих людей. Призрачный, животный вой разительно отличался от собачьего. Эйфорические вопли, улюлюканье, насмешливое ворчание – музыка изгнанных демонов, молящих о разрешении вернуться в подземный мир.

Ларкен давно приучил себя к длительным прогулкам по холмам под луной. У каждого участка были свои владельцы, поэтому даже самые глубокие ложбинки обносили ограждения – заборы виноградников, обширных ранчо с желтой травой и пасущимся скотом, загородных домов. Для особо неподатливых, через которые никак не получалось пробраться, он брал с собой небольшой болторез. Когда случалось проходить близко с жилым домом, с задором вспоминал навыки патрулирования в джунглях, отточенные во Вьетнаме, а теперь применяемые на рельефе с более редкой растительностью.

Целью его было проникнуть в сами холмы, двигаться по ним как местный обитатель, как всякая лиса, связанная воедино с землей и укрытая небесным сводом. Хоть единственным светом являлась яркая луна, видел он в ночи превосходно, шел совершенно бесшумно и во время вылазок заставал врасплох немало оленей, чернобурку, а дважды – и дикую кошку, но койота – никогда прежде.

Казалось, они улавливали малейшее движение за милю и вежливо, неизменно уходили от контакта. И все же в холмах они были повсюду. Кормились на людских террасах и верандах, бесстрашно пожирали неосторожных кошек и мелких собачек едва ли не с колен владельцев. Койоты заполонили свои земли, ни разу не вступив в конфликт с обезьяноподобными сквоттерами, претендующими на каждый ее фут, и с ревом носились своими путями, попутно убивая любого естественного обитателя – бывало, даже и лис, – но, насколько известно Ларкену, ни один не погиб на дороге. Две нации, словно столкнувшиеся галактики, плыли сквозь друг друга – или же их народ проходил сквозь наш.

Стояла ветреная ночь, – ночь, когда его жизнь резко изменилась. Незримая волна пыталась смыть деревья с холмов. Массивные дубы гнулись и дрожали, как черные языки пламени в лунном свете, а белая трава колыхалась, переливаясь.

Ветер той ночи принес привычную тоску. Гнетя деревья, он ревел, призывал к грандиозному, всеобщему переходу в иную солнечную систему, к лучшей жизни, и трава изо всех сил вторила лишенному корней воздушному гиганту. Все живое стремилось к полету, к власти над временем. Племена всех существ силились восстать в мятеже, каждый понимал, как коротко отведенное ему время, и каждый, когда дул ветер, желал подняться на борт.

Ларкен поднимался навстречу вихрю, до последнего хребта перед равниной, в которой сиял город. Свернул на склон, к приглянувшейся удобной точке обзора, но, завершая поворот, остановился, едва не столкнувшись с тремя койотами, которые направлялись в противоположную сторону. Все четверо замерли и уставились друг на друга.

Серповидная луна, уходящая за спину Ларкена, отсвечивала в шести псовых глазах. Он взглянул на каждого по очереди и встретился взглядом – но не с самым крупным, а с той, что была ближе, худощавой самкой с кривоватой челюстью.

Ларкена растрогала их красота, и он не чувствовал ни капли неловкости. Сперва он решил, что их ужаснула и, возможно, даже смутила близкая встреча. Животный этикет требовал медленно шагнуть в сторону, осторожно отступить, не выдавая при этом желания сбежать… Но самка, опустив голову, стояла неподвижно, сверля его взглядом. Ветер был встречный, но она вытянула нос в его сторону. Два самца, стоявшие по бокам, вытянулись следом, – видно, то были рослые и крупные, но все же щенки, еще учившиеся выживать.

Пристальный взгляд заворожил Ларкена. Он вытянул к ним голову, вдохнул их запах – на случай, если так проявлялось приветствие. Вдохнул и различил в воздухе нечто ледяное.

Запах… ужаса. Трепета. Им разило от