Цвет из иных времен - Майкл Ши

Он восхищенно наблюдал, пока его не озарило, пока он наконец не осознал.

Он повернулся – казалось, движение заняло целую вечность – и взглянул за спину.

Над взбитой ветром травой парило, выделяясь на фоне далекого поля городских огней, призрачное нечто; оно высилось и искажало световое поле в спутанный узор, словно огоньки были цветной сетью, едва сдерживающей огромный, полупрозрачный, сопротивляющийся улов.

Но стоило Ларкену присмотреться, чтобы различить нечто во всей его полноте… как оно исчезло. Растворилось в лунном свете. Огни города сияли безмятежно.

Койоты встрепенулись, сбрасывая благоговейный страх. Мгновение они глядели на Ларкена – возможно, с интересом. А затем повернулись и, сверкнув мокрыми мордами в лунном свете, растаяли в траве.

Ларкен не двигался с места. Всю свою жизнь – задолго до Вьетнама, как сейчас выяснилось, – всю жизнь он жаждал отыскать ту самую дверь, путь, уводящий с беговой дорожки времени и смерти.

Колени подкосились, а тело будто налилось свинцом, и он рухнул в густую траву, уставившись на светлое поле, где моментом ранее пребывал Другой. Он чувствовал, как замедлился и вошел в ритм земных часов, и сидел неподвижно, пока звездное поле медленно шло по небу. Он знал, что вернется к жене и детям только для того, чтобы расстаться с ними навсегда.

Он знал, что полученное откровение – насмешка. Всю ночь он бродил в ревностных поисках, в то время как желаемые сила и слава незаметно шли следом. Как же долго Другой потешался над ним?

Как долго Другой потешался над Ларкеном? Если припомнить ушедшие десятилетия – неужели каждая стая ворон, разлетавшаяся прочь, на деле являлась всплеском веселья при виде Ларкена и его гигантского последователя, насмешливого бога за спиной?

Что ж, глумиться – прерогатива богов. Ларкен наконец прозрел. Накопил пятьдесят лет духовного голода, нищеты и ничтожества, первый взнос на вечность.

О, какая цена! Нескончаемая агония – платить и быть навеки лишенным дорогой Джолли, милых, прелестных Макси и Джека. Но такова участь отца – умереть прежде детей, явить им спокойствие, когда придет время войти в великую Тьму, показать, что бояться нечего, что их собственный путь будет им посильным.

Разве мог он остаться с ними, видеть, как увядают они день за днем, в то время как сам он не старился бы ни на день? Не знать о его судьбе ничего после сегодняшней ночи будет для них всяко легче, чем понять, что он не принадлежал к их миру и обязан жить за пределами даже собственной памяти об их существовании.

Когда утром взошло солнце, Карл Ларкен раз и навсегда свернул на новый путь одиночества.

Он улыбнулся колючей улыбкой, что рвала сердце, и почувствовал, как по щекам бегут жгучие, горькие слезы. Давным-давно он пожертвовал всем, что имел, отвернулся от жизни, а беспечный бог, поманивший его, оставил Ларкена на целых три года.

Но что есть годы для всесильного существа? Что есть мужские слезы? Бог, или, быть может, его посланник, только что коснулся Карла между глаз, провел пальцем по спине. И сказал: «Да. Я здесь».

Ларкен растолок угли, вымыл кастрюлю водой из кувшина, что хранил в шкафчике, а затем запер в него всю утварь и повесил обратно на ветку. После вынес коврик и спальный мешок из-под дуба на ровное место, улегся, не раздеваясь, поверх них и лежал, разглядывая плотную россыпь звезд, виднеющуюся в просветах меж ветвей.

Он услышал – точнее, едва уловил – слабую поступь когтей; призрак одежды, вызванный им в хижине, приближался, подступал, дабы предложить Ларкену то, ради чего он жил. Шел сообщить цену.

Ларкен понял: в сущности, не важно, слышал ли он что-нибудь или нет. Ведь теперь, спустя пять десятков лет, он готовился переступить порог жизни и встретиться лицом к лицу с богом. Ему даровали шанс, он чувствовал это всем своим существом.

Как ни странно, но прежде всего он ощутил не упоение: его вновь охватила мучительная агония из-за цены, которой обошлась ему победа. Боже милостивый, его любимая Джолли! Драгоценная Макси и маленький Джек! Теперь меж ними вечная разлука! Как он решился, как хватило сил?

Его единственное богатство, что пришло будто случайно, незаслуженно. Первые совместные годы с Джолли после его возвращения с войны проходили в распутстве, дурмане и ярости. Они напивались, трахались и ссорились. В парном зыбком полете на крыльях опьянения он желал раскрыть ей самую сокровенную веру – безумную надежду, что время возможно разорвать, подобно оковам, а душа, полная страстного желания, может гореть вечно.

Но случилось бесценная случайность – и Джолли в одночасье и безоглядно стала Матерью. Ларкен же три года угрюмо вливал в себя выпивку, прежде чем наконец набрался решимости и принял отцовство. К тому времени столь же случайно появился Джек, и ржавые двери сердца Ларкена распахнулись настежь.

Следующие десять лет пролетели безбрежным, непростым потоком родительства, любви и заботы. Бессмертный огонь горел в глубине души Ларкена, но разделить его с детьми он не мог. Упоминать веру вслух боялся, считал, что, рискни он поделиться магией, тут же ее бы и лишился. Умы детей становились крепче и пытливей, но нужных слов подобрать не получалось. Не успел он опомниться, как Макси пошла в среднюю школу, а Джек – в начальную. И вот у них уже друзья, повальные увлечения, и вся жизнь впереди! Они оставили отца прежде, чем бог сподобился его поманить. Только поэтому у него нашлись силы отречься от семьи.

Ларкен вытер слезы и вслушался в ночь. Отданная плата не поддавалась исчислению, но покупка была огромной. Он приобрел все разом – мир, ночь и день, север и юг, сейчас и навсегда. Не о безумии ли говорит безрассудная уверенность в душе? Разве не есть она богохульство? Высокомерие? Не будет ли стоить ему трофея?

Но поверить в эти мысли не получалось. Горькая радость отказывалась отступать. Он слушал темноту теперь уже глубокой ночи, в которой земные существа украдкой вели свои жизни. Выше по склону, по едва шелестящим дубовым листьям осторожно шагал олень. С двухполосной дороги далеко внизу доносился слабый, глухой свист скунса (неуклюжего, как опоссумы), бегущего поперек асфальта.

Упс. Вдалеке раздалось мощное авторычание. На сцену ночи вышел Человек, взревев крупным, громким и броским крепышом-грузовиком – над ревом слышалась музыка радиостанции. Все ближе и ближе, курс – на дом после вечера в баре. Должно быть, уже стукнуло два…

Ларкен прислушался к шороху шин, когда авто пронеслось совсем рядом, –