Цвет из иных времен - Майкл Ши

Он попятился из хижины, медленно, церемонно, опустив глаза. Следовало что-то сказать, признать присутствие, попрощаться. Но интуиция вновь подвела его, не встрепенулось вдохновение, и Ларкен завершил отступление, чувствуя, как угрюмо звенела тишина позади, чувствуя, как подвела его речь в эту первую встречу.

С некоторым участниками «Иного Пути» Марджори обменивалась номерами. От нее не ускользала ироничность этого жеста, неискренность такого «личного подхода» – ведь она всегда оставляла телефон в «бимере», тем самым ничем не нарушала профессиональных границ. Телефон зазвонил, когда она въезжала на парковку торгового центра в центре города. Она ожидала услышать Пэта Бондса – свою нынешнюю вторую половинку. Так что невнятное, плаксивое бормотание Гая Бланкеншипа на мгновение сбило ее с толку. За разговором она прошла в торговый центр.

– Все так… Просто нереально. Меня внезапно осенило, он словно все про мою жизнь рассказал, всю мою жизнь. Как голубая сойка садится на ветку и клюет ее дважды. Вот как моя жизнь коротка! И вот так… Просто взял и сказал мне! Сказал мне…

Марджори направлялась к фонтану, где они с Пэтом условились встретиться и решить, где будут ужинать, и отвечала в духе: «Что за глупости, Гай! У тебя вся жизнь впереди!» – но при этом образ массивных старых дубов и стремительно порхающей среди листьев кроны сойки яркой картиной прорезал сознание, а мимо проплывали витрины с бочками поблескивающего ярко-разноцветного мармелада и белыми безголовыми манекенами в разноцветно-щегольском нижнем белье. Так же живо она представила себе Гая Бланкеншипа: его пухлую алую нижнюю губу, отвисшую и слабую; узкие пучки-брови – минимум деталей, будто рисовала мужчину в спешке, экономя материалы.

Но то, что бедный, простой парень – чье прошлое и память забрало жестокое воспитание в детстве и тяжелые наркотики и чье будущее оказалось так коротко, – то, что он увидел ту самую голубую птичку, танцующую на зеленой ветке, и впервые в жизни с таким глубокомыслием воспринял свое существование… Марджори считала чудом, маленьким чудом, что Карлу Ларкену удалось вложить этот образ в сознание Гая.

В памяти снова всплыл Ларкен – такой, каким она видела его однажды: он мчался в сумерках мимо фруктовых садов, в сгущающемся под спутанными ветвями мраке. Поджарый, как волк, с резко очерченными мускулами в свете фар – он обернулся на ее гудок и помахал рукой вслед. Сумрак маской скрывал лицо, на брови падала колючая поросль волос – подобная той, по которой он трусил вдоль дороги. Тогда она сильно испугалась – и все еще боялась его, поскольку осознала: глубоко в душе она аплодировала тому крошечному, душевному злу, которое он причинил Гаю, безвольному придурку, сквозь пальцы которого так быстро утекал дар жизни.

– Гай, завтра я поговорю с Карлом о вашем неприятном разговоре.

– …Ну…

– До завтра, Гай.

Она положила трубку. На одной из витиеватых скамеек у фонтана грациозно сидел Пэт, закинув ногу на ногу, – воплощение сдержанного благородства. Он отсалютовал ей стаканчиком латте с белой пенкой и протянул второй, когда она опустилась рядом.

– Еще пятьдесят акров цинфанделя в кармане, – сказал он.

Он был ровесником Марджори, умным, уравновешенным парнем, с не по годам четкими амбициями, и, в отличие от нее, не стеснялся своей классовой принадлежности и гордо представлялся винным яппи. Жизнь его спонсировал отец, корпоративный юрист в Сан-Франциско, и Пэт, ввиду отсутствия интеллектуальных притязаний, обошелся двухгодичным бакалавриатом бизнеса в местном колледже, а пять или шесть лет назад прошел курсы английского, которые вел Карл Ларкен.

Когда Марджори впервые описала Пэту коллегу и вскрылось, что между ними есть такой забавный общий узелок, ее поразило, как открытие втайне веселило Пэта, как он мгновенно уловил ее скрытый интерес к пожилому мужчине. Сущность этого интереса Марджори еще сама не понимала, но рассказала парню, как Ларкен повлиял на мышление Гая.

– С одной стороны, поступил он грубо, – заключила она.

– Заявлять смертельно больному парню, что его жизнь коротка? Можно и так сказать, – улыбнулся Пэт. – Помню, на занятиях он часто эту тему поднимал. Смертности, так ее назовем.

– Именно. – Марджори улыбнулась ему в ответ. – А вот скажи, Пэт, Ларкен не показался тебе сумасшедшим? Так, втайне?

Вот в чем было дело, из-за чего Ларкен постоянно всплывал в их разговорах. Ей показалось, что в глазах Пэта она разглядела утвердительный ответ, даже если вслух он сказал:

– Не знаю. У всех бывали такие учителя, разве нет? С безумными правилами. Но иногда они оказываются такими интересными людьми.

Марджори выждала паузу.

– А как считаешь, Пэт, – она захлопала ресницами, будто вопрос пришел ей в голову впервые, – Ларкен втайне безумен?

На этот раз он рассмеялся.

– Помню, как он нам однажды кое-что рассказал. Сравнил мужчину, подорвавшегося на мине, с умирающим стариком. Сказал, что годами старика зацепило так же, как осколками – солдата. Прожитые годы точно так же разорвали старика, оставив одну дымку, но только воздействие лет было не моментальным, а долгим… И все же он со стороны такой целеустремленный. Постоянно вижу, как он пыхтит вдоль дороги. Разве сможет безумец себя в такой хорошей форме держать?

– Ответа на вопрос я так и не услышала, да и к черту. Давай поедим. Как насчет суши?

Солнце клонилось к закату, когда Ларкен запер за собой дверь запасного выхода офиса, снял замок с десятискоростного велосипеда и забрался на седло.

Домой он поехал не сразу. Часами крутил педали по городу, беспорядочно петляя по бетонному лабиринту мимо бесконечных рядов уличных фонарей, домов и газонов с деревьями, неоновых огней и мигающих вывесок – дабы исчерпать энтузиазм и страх, боровшиеся друг с другом внутри.

Наконец, пришло время направиться в сторону темноты, окружающей город. Проехав четыре мили по двухполосной дороге без фонарей, последние две из которых петляли по пологим холмам, он углубился в пронзительную загородную ночь. Растущая яркая луна возвещала о близости полночи; он свернул на узкую подъездную дорожку из гравия, ответвлявшуюся от дороги к его семи акрам лесистого склона.

Он спешился, поднял велосипед на плечо и понес его по дорожке сквозь тени деревьев. Голубой щебень он собственноручно разбрасывал лопатой. Оттачивал беззвучную походку по нему – Ларкену нравилось бесшумно вступать в свои владения. Пока он поднимался по склону, лиственный сумрак кишел насекомыми и обдавал его сухими ароматами сена, толокнянки, дуба и земляничника. Существо размером с енота пронеслось по сухим листьям над головой к вершине