Цвет из иных времен - Майкл Ши

О, жизнь! Все в тебе смертно, но в полноте своей ты вечна и неудержима. Жизнь, покорительница звезд. Расползается повсюду, ширясь, скользя, словно зеленая перчатка по голым, дымящимся костям Вселенной.

Все живое – опасное чудо. Всякое дерево полнилось величием в лучах света, в порывах ветра, но любое живое существо могло отнять жизнь. И если удастся кому завоевать бессмертие, то придется влачить его в паутине смертных жизней, переживать каждую смерть, одну за другой, третью, четвертую… И если вся красота вокруг – поля, фермы, деревья, небо, солнце, звезды – станет невыносимой, то разве само бессмертие не должно убивать того, кто его обрел? Убивать тотальной, мучительной красотой?

Пошел второй час пробежки, и Ларкен решил увеличить ее до трех. Но сначала – отлить. В последние годы деньги Сан-Франциско текли в сельские виноградники, и новые линии заборов и загородные поместья заменили на обочинах старые деревья и заросли сорняков, в которых можно было укрыться и облегчиться. Теперь надо было изловчиться, чтобы найти укромное местечко, а еще научиться терпеть. Ларкен выбрал перекресток, что вел к знакомой дороге.

Вот и он. Ряд огромных старых эвкалиптов меж обочиной и оградой виноградника. За невысокой полосой кустарников сразу за деревьями виднелись развалины сарая из шлакоблоков без крыши.

Несколько протоптанных тропинок пересекали заросли ядовитого дуба, лисохвоста и ежевики, петляя меж куч мусора вокруг заросшей хижины – брошенные рубашки и обувь, рваный, испачканный матрас. Ларкен шагнул в бетонную дверную раму. В центре заваленного хламом бетонного пола виднелась небольшая, заросшая травой решетка водоотвода. Он сливал в нее литры кофе, выпитого за часы работы, пока в вышине, над его непокрытой головой, каскады эвкалиптов плескались и блестели на ветру.

Ларкену понравился прочный куб из шлакоблоков, который, как он предположил, использовался как сарай для инструментов. Простая форма, спрятанная в зеленом уголке, навела его на мысль о маленьком деревенском древнегреческом храме.

Удивительно, но большую часть мусора составляла одежда. Наверняка многие работники соседнего виноградника устраивались тут на ночлег в теплые месяцы – и на попойки, судя по валявшимся банкам из-под пива и сплющенной картонке, в которой продавались пачки по шесть банок. Одежда, товары из благотворительных магазинов – такое барахло, судя по всему, у бедняков в избытке. Застегивая молнию, он заметил набор одежды, чуть в стороне от остальных, обладающий удивительнейшим намеком на индивидуальность.

Пара рабочих штанов цвета хаки – штанины будто замерли в прыжке, – а чуть выше пояса брюк – фланелевая рубашка в красно-черную клетку с распахнутыми рукавами, которая, казалось, совершала прыжок вслед за штанами. И черная теннисная туфля, покоившаяся чуть ниже отворота брюк – как последний штрих, формирующий картину. Ботинок лежал подошвой к манжете, но в остальном идеально подходил на ведущую в прыжке ногу ископаемого одеяния. Стоило всего лишь повернуть туфлю на сто восемьдесят вокруг длинной оси, и образ станет безупречным…

С торжественностью, в возрастающей тишине, окружавшей его, Ларкен наклонился и перевернул ботинок.

Результат получился невероятно выразительным. Прыжок был грандиозным, балетным, вспышкой красноречия и силы, скачком ликования… или резким побегом. Всплеском воли, желания отгородиться от всего вокруг, сбросить тело одним яростным движением, вырваться на свободу и избавиться от истертого одеяния из костей и кожи.

На Ларкена нахлынуло престраннейшее вдохновение. Он как раз видел сбитого на дороге опоссума. Предположим, он…

Никаких раздумий – спонтанность превыше всего. Одним прыжком Ларкен выскочил из сарая и побежал обратно тем же путем по двухполосной дороге.

Вот и опоссум, плоский, как лужица, прожаренный летним солнцем за несколько дней до хрустящей корочки. Этакий опоссум кубиста: его внутреннее и внешнее – передняя, задняя, левая часть и правая – находились в одной плоскости. Шерсть, кишечник, фрагмент сплющенного позвонка, походящий на клавишу рояля, россыпь зубов вокруг глаза-изюминки, скоба жилистого хвоста, голого, как у крысы, – все стороны животного можно было рассмотреть с одного ракурса, обходить его не было нужды.

Стараясь не мешкать, а плавно следовать подсказкам воображения, Ларкен достал складной нож и, пропилив кожистую голень, добыл заднюю лапу, а затем отделил от тела острую запятую хвоста. С трофеями потрусил обратно к сараю, с каждым шагом чувствуя все большую уверенность, все больше убеждаясь, что обнаружил нечто истинное.

Ступая в хижину, Ларкен словно погружался в омут выжидающей тишины, напряженного предвкушения. Он опустился на колени и засунул кость ноги за отворот задней штанины, так, чтобы маленькая когтистая лапка опоссума делала толчок от земли. Затем просунул кончик хвоста в заднюю петлю для ремня.

Решающий, завершающий штрих. Маленький, загнутый вверх хвостовой шип сделал прыжок ископаемой одежды еще четче. К ликованию прибавилась дикая ярость. То был игривый, мстительный скачок демона.

А затем – словно добавленные детали открыли ему глаза – он увидел то, чего раньше не замечал. Крошечную приплюснутую шляпу, лежащую недалеко от ворота рубашки. Он вытянул руки, повернул шляпу, наклонил ее на полдюйма – идеально!

Фетровая шляпка с узкими полями – такие носили букмекеры в старых фильмах – теперь лежала ровно так, будто сидела на невидимой голове ископаемой одежды.

Картина пленила Ларкена. Еще долго он стоял и рассматривал свое творение. Первоначальное ископаемое было призраком, таящим множество тревожных вопросов. А части сумчатого, преподнесенные Ларкеном, стали на них ответом, новым витком эволюции.

Как тут рядом что-то зашевелилось… И он понял, что в комнатушке без крыши кто-то есть.

Осознание пронзило его, подобно молнии, но он не сдвинулся с места. Казалось, этот Другой находился ближе, чем способно было подойти все видимое. Другой был подобен едва задетой струне, мимолетному прикосновению, достигшему нервных волокон Ларкена без участия органов чувств.

Однажды, давным-давно, когда Ларкен осторожно полз на животе к обитаемой, по всей вероятности, кочке в джунглях, он услышал (хотя услышать такое вряд ли возможно) слабую трель растяжки «Клеймора», задетую парнем в стороне от него – его звали Гарри Пог, – и за драгоценную наносекунду, что прошла с тишайшего предупреждения, Ларкен вжался в грязь лицом, благодаря чему остался жив, в то время как голову Пога разбрызгало яркой крапиной по акру зелени.

Но услышал тогда он не звук, нет. И уже тогда это понимал. Другой предупредил его, бросил тонкий волосок намека, узкий мостик через бездну Вечного Уничтожения.

И этот Другой был сейчас рядом.

Что же было Ларкену делать? Чего от него хотели? И поскольку вместо того, чтобы действовать, повинуясь мгновенному инстинкту, и тем самым найти ответ, он в панике задавался вопросами, поскольку в глубине души, пораженный благоговейным страхом,