Цвет из иных времен - Майкл Ши

Хаффкраффа и вправду не было. Его бескостная рука порвалась надвое, не выказав никаких признаков присутствия крови. Поглядев на нее с минуту, Хакл улыбнулся мысли о том, что ему удалось принести на землю лишь правую руку своего старого учителя. Он выбрался из сугроба, который чужеродным пятном белел среди засушливых холмов трущобного района Грабба. За рекой, под громадой скалы под названием Кулак, сверкал и переливался огнями центр города.

«Ну, вот я и дома», – сказал он себе. И снова посмотрел на костлявый сувенир, оставшийся ему от Хаффкраффа. Его пальцы смерзлись так, словно он начал сжимать их, но передумал. Жест показался ему удивительно выразительным, даже таинственным. Он положил руку на землю, чтобы взглянуть на нее с разных сторон. И когда со временем рука превратилась сначала в лед, потом – в снег, сохраняющий форму кулака, а потом растаяла вовсе, Хакл обнаружил, что ее жест накрепко отложился в его памяти.

V

Хакл пошел домой и проспал до обеда. Когда он встал, выражение его лица было решительным – то есть мирным и суровым в равных долях. Он позавтракал и не торопясь вышел на крыльцо, где ожидал встретить свою смерть – и встретил. Он присел с ней рядом.

– Добро пожаловать домой, – сказала смерть. – Прими мои поздравления. Ты редкий и достойный человек, Хакл, уверяю тебя. Твоя настойчивость и отвага произвели на меня сильнейшее впечатление.

– Спасибо. А можно, я впечатлю тебя еще больше?

Смерть, как и следовало ожидать, немного поостыла в выражениях восторга. Теперь ее улыбку скорее можно было назвать бесстрастной.

– Ты ожидаешь от меня еще одной неосторожности?

– Да, ожидаю.

– Ммм. Что ж, не буду отказывать тебе, не выслушав. Однако теперь тебе будет значительно труднее впечатлить меня, ты же понимаешь.

– Плачу месяц моей жизни.

– Месяц? – Голос смерти прозвучал мрачным восторгом. Ее непроницаемый черный взор остановился на Хакле, словно показывая ему то, к чему он рисковал приблизиться совсем скоро. Могильный червь, как будто разделяя изумление хозяйки, скромно высунул рыльце из норки, которую прокопал в липкой массе ее левого глаза. Смерть выдернула его оттуда, раздавила и отшвырнула прочь.

– Я снова впечатлена. Какую службу ты хочешь?

– Помощь Смерти-от-Молнии, на одну ночь.

– Можем договориться. – И, после деликатной паузы, добавила: – Не откажешься уступить мне этот месяц сейчас?

– Не откажусь.

– А я не откажусь сказать тебе, предупреждения ради, что на этот раз ты ведешь очень рискованную игру.

– Спасибо, продолжай.

Вечером над Граббом разразилась гроза. Молнии били так часто и долго, что жители проснулись и все, как один, в страхе залезли под кровати, где тряслись до самого утра. Похоже, что центром притяжения для бури стала скала над городом – широкие, короткие лезвия небесного огня секли, грызли, кусали камень так, что мелкие крошки сыпались на крыши города вперемешку с дождевыми каплями. Утром взорам напуганных горожан, которые, робко моргая, смотрели на спокойствие, внезапно установившееся в природе, предстала преображенная скала. Она обрела форму руки, в двусмысленном жесте воздетой на высоту тысячи футов над городом, и эта двусмысленность разделила граббовчан на два лагеря, с того самого утра и на долгие годы. Одни думали, что эта рука грозит задушить их город, другие считали, что наоборот, она его благословляет.

И только Хакл, переживший сотворение своего шедевра почти на целые сутки и до самого конца не сводивший с него глаз, знал истинный смысл творения: это рука скульптора замерла прежде, чем в последний раз коснуться резцом статуи, плода долгих усилий, терпения и любви.

Нарост

(перевод Анастасии Колесовой)

В офисе «Хьюманити Инкорпорейтед» у Марджори, руководителя программы «Иной Путь», был личный кубикл. Из-за рабочего стола ей виднелся дальний угол – не очередная отгороженная ячейка, а полуприкрытый ширмой закуток; там находился рабочий стол Карла Ларкена.

Ларкен разговаривал по телефону, откинувшись на стул: вытянутые ноги уходили под стол, тело едва ли не в горизонтали с полом. Обрезанные шорты и поношенные кроссовки «Найк», колючая седая борода, зачесанные седые пряди, спадавшие на шею, – все говорило о твердости его характера. Худощавый и загорелый мужчина, разменявший шестой десяток.

Марджори все никак не могла понять, чем же Ларкен так выделялся. Точно не одеждой. «Хьюманити Инк.» была крупной некоммерческой социальной организацией, начальство на офисном дресс-коде не настаивало, и большинство руководителей программ пришли из рядов общественных активистов и придерживались либеральных взглядов. Нет, что не давало Марджори покоя, так это его… внутреннее напряжение. Мужчиной он был приятным, говорил складно, шел на диалог, стоило к нему обратиться, но был у него и некий личный курс, сосредоточенность на внутреннем мире. Бывало, заговорит он с тобой об общей программе, в деталях начнет обсуждать отчет, демонстрируя точное понимание предмета разговора и чуткую осведомленность в нем, как вдруг понимаешь: его как бы и нет рядом; он работает мимикой и языком, как марионетка, безупречно проговаривая реплики, но разум его далеко, за сотню световых лет. За последние месяцы у Марджори сложилось странное, но стойкое впечатление, что Карл Ларкен – сумасшедший.

Она понимала, что, возможно, все дело в ее собственной незаинтересованности в работе, и не присуща Карлу никакая глубинная отчужденность. Марджори была богата. Родители владели процветающей винодельней. После получения степени бакалавра изящных искусств на нее накатило чувство бесцельности. Работа в «Хьюманити» стала для нее способом приобщения к реальности, погружением в тяжелые и травмирующие пласты мира. «Иной Путь» – программа по профилактике уголовных нарушений, комплекс консультативных услуг и общественных инициатив для зависимых, больных и отчаявшихся. Она не сдавалась, загоняла свой «бимер» на стоянку ровно в восемь, копалась в материалах дел, звонила домой участникам, держала связь с работниками офиса окружного прокурора – в общем, выкладывалась на полную. Но, в сущности, считала, что все ее усилия совершенно напрасны. Не верила, что консультации у психолога и общественные работы могут как-то помочь тем, кто надломлен и обречен. И собственное подспудное презрение к работе все больше убеждало ее в том, что Ларкен его разделяет. Все было на уровне чувств, солидарность подрагивала между ними невидимой нитью.

Но безразличие и безумие – не одно и то же. Что же было в нем такого, от чего у нее по спине пробегал холодок недоверия всякий раз, когда она разглядывала его издалека, как сейчас? И от