Цвет из иных времен - Майкл Ши

– Почему… ты… свободен? – Глаза старика смерили Хакла взглядом снизу вверх, как бы намекая на его стоячее положение и подвижность членов.

Чудовищный храп меж тем возобновился. Все еще напуганный, Хакл отвечал Хаффкраффу уже не столь гневно.

– Свободен! – фыркнул он. – Да я стал свободным впервые в жизни, когда пришел сюда живым, чтобы предъявить тебе обвинение. Вся моя прежняя жизнь, вся моя работа никогда не были свободны от оков тривиальности и бессмысленности, которые наложил на них ты.

Голова Хаффкраффа, до той поры мелко дрожавшая, вдруг замерла, точно пробудившееся в нем подозрение вернуло ему полноту сознания. Его глаза оттаяли совершенно, но голосу было еще далеко до них.

– Ты еще жив?… И пришел в смерть?… Обвинять меня?

– Да, и чтобы задать тебе взбучку. Подумать только, как я уважал тебя тогда! Тебя, жалкого, скользкого негодяя! О, как я тебя любил – да, да, любил!

– Ты пришел сюда для того, чтобы устроить мне взбучку? – Последнее слово звякнуло в устах старого трупа ледяным гневом, и это опять раззадорило Хакла. Он чуть не взвыл от ярости, но опомнившись, придвинулся ближе к своему бывшему учителю и сквозь сжатые зубы процедил:

– Ах ты, мошенник! Ты старый негодяй, на-все-руки-от-скуки! Ты был на побегушках у любого штамповщика, которому надо было довести до продажного блеска свои банальные поделки. А в свободное время ты произносил хвастливые речи на тему истинного величия в искусстве. Хотя кто лучше тебя умел уходить от любого творческого вызова, уклоняться от серьезной преданности идее? И кем еще я мог стать под твоим руководством, как не таким же поверхностным, неглубоким ремесленником?

– Чума на тебя, Хакл, слабодушный нытик! – Теперь к Хаффкраффу полностью вернулся его природный голос – полетный, чуть шероховатый, насмешливый, – его звук напоминал шелест пемзы, полирующей мрамор, и это всегда придавало диатрибам, которые он обрушивал на избранный им предмет осмеяния, особую прелесть в ушах Хакла. Вот и теперь, через двадцать пять лет разлуки, этот голос высек нечаянную искру тепла в душе смертельно больного мастера. – Твое высокомерие просто поразительно, – продолжал между тем Хаффкрафф. – Неужто даже здесь поток дураков и кретинов будет продолжать обрушиваться на меня?

– Так я дурак? – поперхнулся Хакл. Звуки голоса старого учителя окрасили его ярость в грустные тона. Он скрипнул зубами. – Хорошо, пусть так, но кто сделал меня таким, кто меня обучал? Ведь я был талантлив от природы, когда поступил под твое покровительство. Покровительство! Ха! Если я дурак, то кто тогда ты, сидящий здесь в этой дурацкой шапке? Карлик, старающийся произвести впечатление! Козявка сумасбродная!

– Конечно. Но глупости, которые делал я, были и остались моими собственными, я не перед кем не плакался и никого не обвинял в них. Разве при жизни я отдал недостаточно времени тебе и твоим нуждам, что ты притащился донимать меня своими жалобами еще и в смерти? – Негодование так подогрело заледеневшие внутренности старика, что даже застывшие в бездействии конечности начали пробуждаться, вздрагивая от пыла, который растопил его легкие и вернул прежнюю звучность голосу. Хакл восторжествовал, наконец-то предчувствуя успех. Его дух воспарил над бледной равниной, заполненной смертью. Он понял, что сейчас наступит главная часть его предприятия.

– Так, значит, я отнимал у тебя время? Да разве ты когда-нибудь пытался обучить меня чему-то, кроме того, в чем сам был знатоком? Как задирать нос, насмешничать да распускать свой драный павлиний хвост перед невежественными обожателями – такому искусству ты обучал превосходно, и это не стоило тебе труда.

– Что? Ты попрекаешь меня моими недостатками? Хочешь сказать, что моя ограниченность стала причиной твоей? Да ты, никак, из ума выжил, Хакл! Ты только посмотри, какой путь ты проделал, чтобы добраться сюда, – уж наверняка тебе не сладко пришлось. А тебе не приходило в голову, что куда лучше было бы потратить свою предприимчивую смелость на исправление собственных недостатков, чем на то, чтобы тащить ворох обвинений к порогу мертвеца?

– Так ведь человек узнает о своей ограниченности не раньше, чем она обрушится на него, прижмет к земле и помешает достичь намеченной цели! – По лицу Хакла блуждала улыбка, он опять почти кричал, не думая о близости гигантской фигуры, в такой экстаз привела его возможность высказать правду о своей жизни, правду, которая сбрасывала с него оковы былых ограничений. – Когда я понял, что мне необходимо двигаться дальше, душа моя уже окостенела! Мой взор, ищущий вдохновения, потускнел, а ухо, настроенное на поиск прекрасного, утратило тонкость восприятия, пока я понял, что мне надо искать и что слушать!

– Так! И ты, значит, пришел обвинять меня, что я не обучил тебя тому, чего не знал сам?

– Да! И это истина, которую даже твой язвительный язык не сможет вывернуть наизнанку! Ведь у тебя был дар! И ты хотя бы знал, как выглядит то, чего ты не сумел достичь! Ты нащупал границы той территории, куда тебе не удалось проникнуть. И если бы тебе не была безразлична моя судьба, ты позабыл бы о своем тщеславии хоть на миг. И вкратце описал мне огромную вселенную, которая, ты знал, существует за пределами твоего ограниченного мирка малых умений и легко достижимых целей. Движимый духом любви, ты мог объяснить мне, что долгая жизнь произведения искусства покупается лишь преданностью творца своему делу, лишь она помогает достичь таких высот, за которыми уже ничто, включая саму смерть, над нами не властно.

И тут Хакл почувствовал, что его цель достигнута, слова, ради которых он сюда явился, сказаны. И вот что удивительно – у него не было ощущения, что он поделился своей мыслью с другим, наоборот, ему казалось, будто целое мировоззрение, присущее ему раньше, вдруг оставило его. Все, что он видел вокруг себя, стало совсем иным, новым. Заснеженная равнина с телами несчастных, расставшихся с жизнью в таком же белом пологе, как этот, и сами мертвецы, жертвы смертельного холода, внезапно наполнили его бесконечной нежностью. Смерть-от-Зимы, чья туша закрывала половину неба, мерцала так, словно позади нее готовилось взойти солнце, окружая ее рассеянным светом зари, как нимбом. Даже ее сонное дыхание, раньше звучавшее для него как гром, вдруг обратилось почти в рулады, точно где-то вдалеке запели и заиграли трубы и барабаны могучей армии.

Но первая заметная перемена свершилась с Хаффкраффом. Труп похлопал глазами, посмотрел на него с минуту, и вдруг вздрогнул от смеха. Смех был коротким и негромким, как будто тявкнула и умолкла собака, но он обозначил завершение той перемены, которая произошла с его телом.