Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
– Палалишь?
– Пока что не сможешь двигаться, потом сможешь.
Струган скосил глаза на рукоятку ножа, торчавшую из его плеча и спросил:
– Ты это шделаль? Иваша тоше ты подрезал?
– О, нет! Это моя женщина. Ее зовут Юрилла Бом. Я спрошу тебя кое о чем. Если мне понравиться, что ты скажешь, я прощу, что ударил меня, – пообещал Рем и медленно вытянул клинок, торчащий из плеча каторжника. Тот даже не дернулся.
– А ты кто такой есть, штобы спрашивать? – огрызнулся Струган.
– Я тот, у кого нож в руке. Итак. Что случилось в Шулимах?
– Много чего, много всякого… Ты шам-то, там не бывал, уш наверное… Вот что скашу, я шам-то там по несчастью оказался, да. Беш всякой вины, по слушайному делу, по пьянке залетел, а так я шеловек правильный. К этим отброшам навроде Чахотки не отношусь.
– Мне плевать, – прервал его Рем, —Что случилось в Шулимах? Почему ты и другие каторжники оказались здесь?
Струган скосил глаза на лежащего в траве Иваша, как будто желая убедиться, что тот действительно мертв, и начал свой рассказ. Первое время он то и дело сбивался в сторону, стремясь сообщить все больше сведений о собственной персоне, о своей невиновности и порядочности, и о том привилегированном положении, что ему удалось занять в Шулимах, благодаря смекалке и силе характера. Но Рем дал понять, что слушать ложь не намерен, пригрозив отрезать Стругану нос, если тот еще хоть раз скажет попусту слово «я».
Во главе Шулимских копий вот уже лет двадцать стоял комендант Баг Молдан. Заключенные встречались с ним лишь однажды – в тот день, когда сходили с лодки на берег у каменоломни. Комендант – тучный, бледный, безразличный ко всему происходящему вокруг – молча, ставил витиеватый росчерк на бумагах, прибывших с новым каторжником, и в тот же миг забывал о нем навсегда. Власть его не шла дальше этого, потому что правил Шулимами не комендант, а настоящий Князь и его могущество не имело никаких границ.
Худшая доля ждала каторжника в морских копях, полузатопленных шахтах, где добывали бесценный розовый мрамор с золотыми прожилками. Умирали там быстро, само назначение туда на работу уже считалось смертным приговором. Лучшим же местом были мастерские, где полировали готовые плиты. Но везде ждал один конец – смерть от чахотки или от иной болезни, на ноже или от палки. Мертвецы находили покой на дне старого каньона, где когда-то, уже никто не помнил когда, добывали красный «маковый» мрамор, выработанный полностью до самой последней крошки.
Побеги из Шулим всегда заканчивались одинаково – жестокой публичной казнью в назидание остальным. И все же находились те, кто пускался в бега, потеряв голову от тягот каторжной жизни или веря в свою незаурядную судьбу. Для каждого беглеца Князь изобретал особую пытку, не повторившись ни разу. Обставлял все так пышно и торжественно, будто это представление, какие бывают в честь больших праздников. Факелы, музыка, разноцветный дым и обязательные рукоплескания зрителей после каждого нового изуверского трюка. После этих кровавых спектаклей над Шулимами еще несколько дней висело такое густое безмолвное отчаяние, что даже птицы избегали неба над карьерами.
Однако три месяца назад нашелся способ покинуть Шулимы. Струган помнил тот день, когда по слухам, быстро расползающимся среди каторжников, в дом коменданта прибыли два всадника. Вскоре туда же отправился и Князь. В тот же вечер в бараках не утихали разговоры. Говорили, что собирают самых отъявленных разбойников и душегубцев для какого-то важного дела за пределами Шулим. Как будто бы жирный Молдан и Князь, сговорившись, продали за немалую сумму, а может, за обещание новой жизни вдали от каменоломни, всех дав, что там нашлись и к ним несколько десятков каторжников в придачу. Причем велено было собрать людей ловких в кровавом ремесле и хорошо владеющих оружием. Вообще в Шулимах никому дела не было до того, какое именно преступление совершил заключенный. С тех пор, как всякое умышленное злодеяние – от убийства, до казнокрадства – по приказу наместника Мишалима каралось бессрочной каторгой, тут в каменоломнях прошлое каторжника исчезало, стиралось без следа, забытое, но не прощеное. Потому, когда один из надсмотрщиков спросил Стругана, за что он попал в Шулимы, тот ответил без запинки, что за убийство мужчин и женщин, поджог и сквернословие в адрес наместника Мишалима и всех лари вместе взятых, посчитав, что такой список злодеяний наверняка проложит ему дорогу к свободе. Так и вышло. Пять десятков каторжников отобрали за крепкое здоровье и внушающие трепет преступления, вымышленные или нет, никто проверять не собирался. Их поделили на тройки, и поочередно отправили на подводах с мрамором к Реке, а оттуда на лодках разбросали по обоим берегам от Нежбора до Врата с одним лишь заданием – грабить, убивать, насиловать и жечь.
Струган оказался в одной тройке с Чахоткой и Лариком по прозвищу Козел. И того и другого он знал с худшей стороны, как людей подлых и жестоких. Удивило его то, что кашляющий кровью уже полтора года Чахотка тоже попал на волю, хоть должен был сдохнуть в Шулимах по всем законам справедливости. Объяснилось недоразумение просто – Чахотка понадобился Ивашу в качестве проводника на болотах, потому что родился и вырос среди кочек и жутких истуканов, прозванных головешками, в деревне коптильщиков, откуда и загремел на каторгу за убийство собственного отца. Кто такой Иваш, Стругану, было неведомо. Одно лишь стало ясно сразу – ни шутить, ни спорить с ним не стоит. Молчаливый бородач появился за спиной у Князя в тот момент, когда отобранных для дела каторжников погружали в лодки. Под его тяжелым взглядом их разделили по трое, выдали задание и участок.
По старшинству и заслугам главным в их тройке назначили Ларика, уроженца Нежбора, сосланного грызть мрамор за то, что замучил до смерти нескольких девиц из веселого дома. Именно он предложил отправиться в Дортомир, после того, как они наконец дождались возвращения Чахотки, целую неделю пропадавшего где-то на болотах с Ивашом. Ларик сказал, что в поместье на Дортомирских холмах их ждет самое прекрасное яблочное вино на свете, от которого сердце поет и ноги сами идут в пляс. Но вместо вина он нашел там быструю смерть от меча, что теперь таскает на ремне Чахотка. Никакого поместья они не нашли, только жалкий домишко, набитый бесполезным гнилым хламом, который старожил какой-то полоумный старик. Он бросился на Ларика с мечом и пырнул в
