Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
– Что понадобилось гражданину Гроттена на Исле?
– Нет, нет… Ну не может же быть, – пробормотал Мастер и вытряхнул на ладонь несколько монет из кошеля.
Взял двумя пальцами золотой с портретом королевы Ю и поднес ближе к лицу пленника.
– Ничего общего, – сказал он, разглядывая профиль Рема, – Нос, подбородок… все другое. Ладно! Хватит. Пора тебе в сундук. После сундука вы все становитесь сговорчивые. Завтра поболтаем. Иваш! Иваш! Ко мне!
Не дождавшись ответа, сделал шаг в сторону, силясь разглядеть своих помощников на другом конце прогалины у догорающего костра.
–Иваш! Га Кхат! – снова воскликнул Мастер и помахал фонарем, стараясь привлечь внимание каторжников.
Где-то совсем рядом ухнула сова. Под порывом ветра заметалась, зашумела крона ольхи, загремели шишки, стуча друг об друга, как погремушки. Треснула ветка. Мастер звал своего подручного и не слышал, как просвистел в воздухе нож и воткнулся в ветку, почти перебив веревку. Одно движение и Рем смог наконец опустить онемевшие руки. Мастер обернулся и увидел прямо перед собой пленника, который в то же миг ткнул его пальцем в правый глаз, прямо в черный зрачок, с такой силой, что тот окрасился кровью и ослеп. Фонарь и иголка полетели в разные стороны. Завопив от внезапной боли, Мастер, едва не упал. Выхватил кинжал, но слишком поздно. Пленника на прежнем месте не оказалось – он отступил назад к ольхе. Вспыхнула и густо задымила сухая трава, облитая горящим маслом из разбитого фонаря.
Юри выскочила на поляну и бросила Рему под ноги меч, которым он тут же перерезал веревку, все еще стягивающую запястья. Едкий дым от горящей травы разъедал глаза, слезы потекли по щекам. У Юри остался всего один нож, она уговаривала себя не спешить, но как только увидела коренастую серую фигуру, вышедшую на свет из-за повозки, то не раздумывая метнула клинок с черной рукоятью, целясь в горло. Промазала, уже в который раз за сегодня, и все же нож достиг цели и рассек противнику щеку, оставив глубокий порез, тут же брызнувший кровью. Мастер, снова отступил и пропал в клубах серого дыма, ползущего по прогалине.
Рем вытащил из ветки тонкий нож без гарды, которым Юри перебила веревку, и вернул хозяйке. Поднял меч и сделал несколько неловких взмахов. Задеревеневшие пальцы с трудом держали оружие.
Масло из разбитого фонаря почти догорело, но трава все еще тлела. Мелкие язычки пламени, подгоняемые ветром, расползались по поляне в разные стороны. Казалось, сама земля горит под ногами. Солнце почти село, а месяц бледно вспыхивал между несущихся по небу темных туч. Где-то вдали над Нежбором прогремел гулкий раскат грома.
– Где Маришка? – крикнула Юри.
– Иди за мной, она была где-то здесь, – ответил Рем, указывая клинком на примятую траву.
Под ольхой никого не было. Судя по оставленному на траве следу, пленница отползла в сторону леса, надеясь укрыться в зарослях ивняка.
Они увидели Маришку одновременно и замерли на месте. Девушка была бледна, как призрак. Ссадины, синяки, кровоподтеки сделали ее почти неузнаваемой. Темные глаза безвольно смотрели в пустоту. Мастер стоял прямо за ней, обнимая ее тонкую шею рукой с зажатым в ней кинжалом. Его окровавленное лицо утратило всю былую привлекательность. Поврежденный глаз сочился кровавыми слезами из-под набухающего века.
– Иваш мертв? – спросил Мастер хрипло, и, не дожидаясь ответа, крикнул, – Двинешься, порежу ей лицо, пойдешь за мной – брюхо вспорю. Брось меч! Оба – оружие на землю!
Юри без раздумий отшвырнула нож и умоляюще взглянула на Рем. Он разжал пальцы, и меч с глухим звуком упал в траву.
– Еще увидимся, Немо, – пообещал Мастер.
Он отступил назад, волоча за собой безвольную, как кукла, Маришку. Юри следила за ними не мигая. Ей казалось, что стоит потерять из виду фигурку в светлом платье, и она исчезнет навсегда.
Мастер свистнул. Темный жеребец встрепенулся и вмиг оказался рядом с хозяином. Тот зашвырнул ему на круп пленницу, взлетел в седло и, стукнув по бокам каблуками, пустил вскачь между сосен в сторону Реки. Юри, не раздумывая, бросилась следом. Она бежала, что было мочи, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. Голова трещала от пульсирующей боли. Клановый платок, натянутый на лицо, промок и мешал дышать. Она содрала его и сразу же почувствовала, что воздух пропитан близкой грозой. Всадник давно пропал из виду, но Юри все бежала и бежала сквозь густеющий сумрак. Вдруг вспыхнула холодным огнем молния и выхватила из темноты частокол гладких сосновых стволов, а между ними замершую среди густых папоротников светлую кружевную фигурку, похожую на огромный распустившийся цветок.
– Рем! – закричала Юри, – Сюда! Сюда! Скорее!
Разодранное в клочья платье больше не скрывало грудь, покрытую синяками и ссадинами. Посередине, ровно в том месте, куда Маришка прикладывала руку, когда произносила клятвы и обещания, торчала черная рукоятка ножа. Девушка была еще жива. Глаза метались под прикрытыми веками. Хриплое неровное дыхание вырывалось из бледной щели рта.
– Мариша, Мариша, ты погоди, погоди! Мы кого-нибудь позовем… тут знающий человек нужен… у нас тут лодка рядом, мы…
Юри едва не упала – с неудержимой силой ее потянуло к земле. Она опустилась на колени, чувствуя свое неминуемое поражение перед тем, что должно сейчас произойти. Казалось, если задержать дыхание, то можно хоть не на долго отсрочить неизбежное, и Юри не дышала до тех пор, пока не ощутила резкий требовательный толчок в груди, заставивший ее снова сделать вдох.
Рем подошел и сел рядом. Так они просидели какое-то время в полном молчании. Сверху срывались крупные тяжелые капли, но дождь так и не начался. Ветер утих. В небе, словно омытые грозой, необыкновенно ярко сияли сотни звезд. Рем протянул руку к черной рукояти ножа.
– Эй, ты что! Она же умрет! Не смей! – закричала Юри и толкнула его с такой силой, что он едва не упал.
– Она уже умерла. Маришка умерла.
***
Когда на рассвете Юри проснулась, то не сразу поняла, где находится и почему лежит на холодной земле. Она села и тут же все вспомнила. Обернулась и посмотрела на Маришку. Ее профиль заострился, белоснежное лицо разгладилось и, казалось, что прежняя красота вернулась к ней. Тонкие руки были сложены на груди, заботливо прикрытой куском старого пожелтевшего шелка – рубашкой ее отца.
– Надо ее похоронить. Мы не можем ее тут бросить, – произнесла Юри охрипшим чужим голосом.
Рем сидел на
