Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
«Три Ножа! Прячься!» – услышала она требовательный голос, в миг развеявший сладкие миражи.
Юри замерла, озираясь по сторонам. Вокруг знакомое уже безмятежное болото, кувшинки, поганки, облезлые сосны, трухлявые пни.
«На тропе трое вооруженных мужчин» – услышала она Рема, – «Они меня заметили и явно настроены познакомиться поближе. Возвращайся в избушку и жди там. Если дело обернется скверно, я поступлю так же как в тот раз у ивы. Позволю тигру съест их. Но ты должна быть за закрытой дверью, слышишь! Ответь мне!»
«Да, слышу я…» – подумала Юри, – «Только ты это… Может, не стоит так сразу их убивать, а? Может, это наши? С Нежбора охотники или коптильщики или крестьяне? Какие они с виду?»
«С виду они точно не крестьяне, Три Ножа».
«Ты это… Если будешь вести беседу с уважением, может, миром разойдетесь, а?».
Ответа не последовало. Юри потопталась на месте, раздумывая, пойти ли ей вперед поглядеть, что там за люди, или послушно спрятаться в избушке. Ее напугало, как легко он сказал «позволю тигру съест их», как будто бы речь шла не о людях, а о трех жаренных цыплятах.
Троица, расположившаяся на тропе, походила на тех каторжников, что совсем недавно умерли страшной смертью у старой ивы. Двое – со следами от оков на шее и запястьях, загорелыми руками и бледными лицами. Как храмовая гора над болотами, возвышался над ними вооруженный топором лысый бородач, столь свирепого вида, что казалось, он с младенчества не ел ничего кроме сырого мяса. Один из каторжников, тощий, с кожей красноватого оттенка и красными воспаленными глазами, положил руку на деревянную рукоять широкого меча, торчащую из резных ножен, кое-как примотанных слишком длинным ремнем к поясу. Второй, молодой, крепкий, кудрявый, держал перед собой плохонький лук с пеньковой тетивой и растягивал рот в щербатой улыбке, всем своим видом демонстрируя дружелюбие.
– Ты чего это совсем один гуляешь, малой? – спросил кудрявый, легонько дергая тетиву, – Потерялся что ли?
Рем смахнул упавшие на глаза пряди темных волос и улыбнулся. Как только он еще издали увидел незнакомцев на тропе, то спрятал кольцо за дырявую подкладку куртки, стянул со лба клановый платок и забросил на ветку.
– Грибы собираю, уважаемый, – ответил Рем, подражая распевному говору Юри.
– А где ж они? Грибочки-то, а? – с притворным удивлением спросил кудрявый.
– Так здесь одни поганки, – сказал Рем сокрушенно и указал рукой на трухлявый пень, усыпанный гроздьями бледных тонконогих грибов.
– Чего это ты грибами в нашем лесу брезгуешь? – улыбка на лице кудрявого потухла.
– Так это ваш лес? – удивился Рем, – Разве не Саркани принадлежит все на Исле?
Кудрявый и тощий переглянулись и рассмеялись глумливым хлюпающим смехом.
– Кончилась власть Саркани, – сказал кудрявый, плюнув себе под ноги, – Бестолковый принц в Чермянке утоп, а бабке недолго осталось. Скоро быть на Исле вольнице! А ты-то откуда такой тепленький взялся?
– Из Нежбора.
– Да ну! – усомнился кудрявый, – С самого Нежбора… И что, ежели я в Нежборе кого спрошу, кто тебя знает?
Рем почесал лоб и ответил:
– Так-то всякий, если подумать. Весь Нежбор меня знает.
– Прям так весь Нежбор? И что сам Миша знает тебя?
– Так ты проверь, уважаемый, коли сомневаешься. Сам спроси у него.
Кудрявый снова плюнул себе под ноги и сказал со злорадством:
– Нетути Миши больше с нами. Говорят, аж шесть человек его пьяного в лодку несли, чтобы во Врат отправить. Поплывет горемыка к бабке за утопленника ответ держать. Как думаешь, вернется?
– А мне почем знать?
Кудрявый открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но бородач отпихнул его в сторону, и шагнув вперед, с лету врезал Рему кулачищем в живот. Тот выдохнул, согнулся пополам и пошатываясь попятился назад.
– Ого, а малой-то каков! – присвистнул кудрявый, – Гляди, как от господина Иваша удар принял! Ниче-ниче, сейчас полегче тебе будет.
Вразвалочку подошел к Рему и почти без размаха резко ударил в ухо.
– Ну как, малой, нравится мое угощение?
Не дождавшись ответа, снова замахнулся, но тут его одернул бородач:
– Довольно с него. К Мастеру, – сказал он веско.
Кудрявый спорить не стал, сразу же отступил в сторону, пропуская вперед молчащего все это время тощего каторжника, который достал из мешка длинную веревку.
– Слышь, парнишка, руки давай-ка, – сказал он сипло и тут же закашлялся.
«Три Ножа, ты уже в избушке?» – услышала Юри.
«Нет еще, ты чего!? Далеко же ушли! А что там? Кто те люди? Что за дела?»
«Беги, пожалуйста, быстрее».
Каторжники связали пленнику руки веревкой. Длинный конец передали бородачу, которого называли господин Иваш и обращались к нему почтительно, тогда как друг к другу питали явное презрение. Кудрявый звал тощего Чахоткой и как мог сторонился. А тот обращался к товарищу и не иначе как сквозь зубы и именовал Струган, что по всей видимости означало что-то недоброе, потому как кудрявый, услышав свое прозвище, каждый раз сплевывал.
Почти у самой Реки каторжники свернули с Тропы в сторону и в скором времени вышли на небольшую прогалину. Судя по основательному костровищу со все еще тлеющими углями и тенту, натянутому меж стволов молодых сосенок, лагерь они разбили уже давно. У противоположного края прогалины паслись две лошади: темная, длинноногая, лощеная и рядом с ней рыжая, коренастая, привычная к хомуту. Под высокой ольхой стояла крытая повозка с четырьмя большими колесами.
Иваш затейливо свистнул. Из-за повозки показался мужчина в ладно скроенном сером дорожном костюме с блестящими серебряными пуговицами. Он был невысокий, лет пятидесяти с виду, с мерцающей в висках сединой и легкой как будто приклеенной полуулыбкой. Черты его гладко выбритого лица казались приятными, но бесцветными, невыразительными настолько, что взгляд сам собой с них соскальзывал. Мужчина призывно и требовательно помахал рукой, и каторжники поспешили к нему, таща за собой пленника.
– Вот, уважаемый Мастер, изловили паренька на болоте, – начал было Струган, но господин в сером даже не взглянул на него, и каторжник стушевался
