Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
– Давай так, я клянусь, что сохраню твои тайны, а ты обещай, что поможешь мне маму мою найти.
– Я уже обещал.
– Еще раз пообещай. Хочу, чтобы все было, как полагается.
– Обещаю, помогать тебе в твоих поисках.
– И еще обещай, что не заставишь делать, что не захочу.
– Обещаю, что не заставлю делать, что не захочешь, – произнес Рем торжественно, и они пожали друг другу руки.
– Хорошо, – сказала Юри, – Велинеж нам свидетель.
Закончив с церемонией, она вернулась на своем место и спросила:
– Так и что за дар-то?
– Помнишь, я говорил тебе о судьбе Гуго Мишалима? О том, что его ждет во Дворцах Лари? Ты спросила, колдовством ли королева заставит старого пьяницу покончить с собой. Может быть, ты права и это действительно колдовство. Как же еще назвать это? Дар королей дома Саркани – безграничная власть над людьми. Любой приказ королевы Ю будет исполнен в точности. Любая даже самая крепкая воля будет сломлена, как сухая ветка. Я множество раз видел, что одного ее слова достаточно, чтобы прославленные генералы ходили на руках и кукарекали, влюбленные мужчины забывали своих невест, а матери оставляли детей. Я видел, как тощий мальчишка на охоте поднял кабана и умер от натуги. Видел, как тучный сановник высох от голода, потому что она запретила ему открывать рот. Так что, когда она прикажет, Мишалим свернет себе шею в ту же минуту, как бы ни пытался сопротивляться. Говорят, когда-то давно он служил во Дворцах. Те, чью волю королева ломает годами, часто пытаются найти утешение в вине… так что, я уверен, он прекрасно знает, что его ждет.
– И… как это? То есть, я хочу понять, как-так выходит… И ты тоже хочешь стать таким?
– Хочу? – спросил Рем мрачно, – Разве мои желания имеют значение? Я должен.
Он снял кольцо, и оно запрыгало у него между пальцев, пока снова не очутилось на безымянном.
– К тому же, думаю, это поможет мне наконец-то избавиться от тигра. Вот чего я по-настоящему хочу, Три Ножа.
Рем поправил съехавший на глаза клановый платок и сказал:
– Я тоже хочу спросить тебя кое о чем.
– Опять про табак? Ну ты зануда, каких свет не видывал! – воскликнула Юри, проклиная тот миг, когда решила при нем закурить трубочку.
– Нет, про табак потом расскажешь. Я хочу знать, почему ты вернулась на берег вчера? Не за ботинками же. Из-за книги?
– Ну… – Юри замялась, – Наверное. И куда эта бабка делась? В болоте что ли ночует?
– Не думаю, что она придет. Она из дав, ты заметила?
– Да, видела рисунки на руке у нее, как будто змеиная чешуя… И зачем они рисуют на себе? Ведь так им не спрятаться.
– Мой наставник говорил, что давы самые несчастные из живущих. Они действительно сами рисуют на коже при помощи тонкого бронзового шипа и сажи, смешанной с маслом. Верят в то, что так управляют своей судьбой.
– Не очень-то здорово у них получается, – сказала Юри, вспомнив висельников на площади в Нежборе.
– Пожалуй, что да, – ответил Рем и улегся на спину.
Юри тоже легла. Обычно она засыпала сразу, стоило только голове опуститься на подушку.
Но теперь темнота в неуютной сырой избушке, незнакомые звуки и запахи болота, и главное, присутствие такого странного, чужого человека рядом, не давали с привычной легкостью скользнуть в сон.
Она повернулась на бок и поглядела на принца. Глаза его были закрыты, он дышал ровно и, кажется, уснул. Клановый платок темной полосой перечеркивал лоб, волосы спутались, ветхая пожелтевшая рубашка треснула в плече, болотная грязь застыла на штанах и сброшенных под лавку щегольских сапогах. Юри подумала, что в таком виде его, того и гляди, жрецы не признают и дадут от ворот поворот, приняв за обыкновенного паршивого бродягу. И тут ее осенило, что на щеках у него нет ни намека на щетину – кожа чистая и гладкая, будто отполированная, как в первый день их встречи.
– Вот чудик, – пробормотала себе под нос и перевернулась на живот, в надежде, что так легче уснет. Но тревоги не отпускали. Толкались в голове беспокойные мысли о матушке, о том узнают ли друг друга после стольких лет разлуки. Юри помнила веселое лицо матери, шелковые кудри и теплые мягкие руки. Помнила, как обезобразила ее болезнь. Как вылезли клочьями волосы, истончилась и потрескалась кожа, как выцвели и пожелтели зеленые прежде глаза. Как изменился голос, став в одночасье сиплым и глухим. Дурные тяжелые воспоминания накатывали одно за другим, пока от горечи не заныло где-то внутри, у сердца. Юри будто вновь вбежала в опустевшую так внезапно родительскую спальню. Смятая постель все еще хранила тепло. Синее платье с пятью серебряными пуговками весело на спинке стула. Нетронутый завтрак черствел на столе у раскрытого настежь окна. В комнате было холодно и пусто. Матушка исчезла. Видевшие моровое поветрие прежде, рассказывали, что так всегда случалось с теми, кто выжил после болезни. Однажды они вдруг поднимались на ноги и отправлялись в Храм через болота, через леса и поля – напрямик, не разбирая дороги. Когда их пытались остановить, сопротивлялись изо всех сил, неистово и молча, не издавая ни единого звука кроме сиплого шипения.
В то злосчастное утро матушка попросила кружку теплой воды, и Юри помчалась на кухню выполнять поручение. Поставила на огонь чайник и засмотрелась в окно на то, как маленький рыжий котенок донимал старого пса, который бросался вперед передними лапами и так туго натягивал цепь, что хрипел от удушья. Котенок же хоть и дрожал от страха, но не отступал и скакал перед псом, растопырив тощий хвостик, словно понимал, что тот на самом деле никогда не сможет причинить ему никакого вреда. Тем временем вода выкипела, и пришлось ставить чайник заново. Когда Юри вернулась в спальню с кружкой кипятка, там никого не оказалось.
Она ворочалась на лавке, укладываясь то на бок, то на спину, то на живот. Ныли от усталости руки и ноги. Очень хотелось выкурить трубочку, но весь табак отправился вчера в Реку из-за дурацкого рассказа дурацкого принца. Ей пришла в голову мысль, может быть, Кошак наврал. Нет в Гроттене никаких рабов, потерявших разум. Насчет розовых с золотом карпов тоже были большие сомнения. И уж точно не могло такого быть, чтобы стены облицовывали драгоценным шулимским мрамором, добытым с морского дна. И в историю про сановника, заморившего себя голодом по приказу королевы Ю, тоже сложновато поверить. Такую
