Тэнгу - Мария Вой
– Такие забавы не для меня! Хватит! Ублажи кого-то другого! – Под кожей уже бесновались муравьи, а в горле кипела тошнота. Вот будет славно, если он заблюет самую прекрасную женщину на свете! Но Аяшике с удивлением отметил, что грубость вышла напускной – он не ощущал неприязни, как обычно при виде женщины, готовой ему отдаться. Вместо этого он боялся, что теперь, когда разум наконец покорился, подведет тело.
Цукуми сощурилась, пытаясь понять, в чем подвох:
– Что я слышу, – произнесла она уже другим тоном, уже без робости, но с силой, возбуждавшей еще сильнее. – Вздумал врать, что не хочешь меня?
Ее шелковые пальцы гладили его заросшие щеки, губы и шею, стаскивали с него одежду – Аяшике не мог ни отстраниться, ни возразить. Она права, пусть поверить в это было невозможно: он не хотел ее отталкивать. С каждым ее прикосновением муравьи успокаивались, отступала тошнота и тяжелел низ живота. Годы, проведенные во лжи о мужском всесилии и ненасытности, тайные походы к знахарям и безвкусные вечера с молчаливой дзёро, с которой он играл в го, промелькнули перед глазами, напомнив: дела любви не для него. Даже если и случилось какое-то чудо и Аяшике преодолел стыд и отвращение, сейчас тело предаст его, кицунэ высмеет и разнесет сплетню по всей Изнанке. А может, слух дойдет и до мира людей, до Шогу! Бессильный, жалкий, вялый стручок – так будут дразнить его Маття, Фоэ, даже буракади, даже Хицу!
– Расслабься, болван, – ворковала тем временем кицунэ и терлась щеками о его оплывшую волосатую грудь.
Цукуми – ослепительная, ароматная, мягкая и тугая, самая желанная… намеренно или по незнанию она оттягивает миг его унижения? А может, в награду за спасение кицунэ будет милостива и обойдется без насмешек? Ее голова спустилась ниже…
«Гаркан и все боги, ваши шутки отвратительны! – безмолвно выл обездвиженный Аяшике. – Вы послали мне самую прекрасную женщину на свете – мне, человеку, который способен поцеловать лишь холодный камень! Да вспороть себе брюхо, как мечтал проклятый Манехиро, легче, чем терпеть эту муку!»
– Гаркан и все боги!
Цукуми вскрикнула, а Аяшике не смог подавить стон ужаса, заметив ее потрясенный взгляд. Вот оно, мгновение величайшего позора – куда там позору перед сёгуном!..
– Какой ты огромный! – задохнулась она, сжимая то, о чем он уже давно оставил надежду.
Яркая, почти болезненная нега пронзила его от паха к самой макушке. Даже красота Цукуми померкла перед этим чудом, и все до единой мысли о прошлом, о стыде, о страхах вылетели из головы. Цукуми не соврала: ей удалось.
Та ночь стала самой прекрасной в жизни Аяшике.
Вернувшись в лагерь, Аяшике с изумлением понял, что луна даже не поднялась над лесом, хотя он думал, что на поляне провел не меньше суток. Цукуми позволила ему все, и можно было даже решить, что сама наслаждалась происходящим. Подчас казалось, что еще немного – и оба падут замертво. Но Аяшике вместе со стыдом и страхами забыл и об усталости, а Цукуми не останавливала, а лишь подгоняла.
– Ты слишком долго сидела в камне, – заметил он, задыхаясь.
– Ты тоже, – ответила она и ударила его по ягодице: – Еще!
Потом они долго лежали в объятиях друг друга, ни о чем не думая и ничего не говоря, пока Аяшике не понял, что обнимает пустоту. Без тени сожаления он оделся, чувствуя себя пустым и легким, и вернулся в лагерь, который оказался в каких-то ста шагах от поляны. Тогда-то Аяшике и осознал, что луна висит на прежнем месте, а его отсутствие никого не взволновало. Неужели ему привиделось? Это объяснило бы все. Но он чувствовал на себе запах кицунэ, кожа по-прежнему горела и приятно ныли мышцы.
– Ты в порядке? – спросил Биру, заметив, что Аяшике улыбается сам себе, как помешанный. Тот кивнул – тратить слова по-прежнему не хотелось.
– Смотри-ка, – сказал Соба, подойдя к Аяшике, и поднял что-то с земли. – Ты умудрился украсть из Храма это?
В руках Собы оказалась маленькая синяя бутылочка саке. Такая же, как у Кохэко в тайнике…
– Это мой подарок! – Аяшике выхватил бутылочку, прижал к сердцу и вдруг громко, счастливо расхохотался.
Шогу смотрели на него с тревогой, но Аяшике было все равно: крепко прижимая к себе свидетельство самой прекрасной ночи в жизни, он улегся и сразу же провалился в сон.
– Манехиро! – окликнули его.
Он поднял голову. Юки, улыбаясь, стояла у Врат в Изнанку и манила его за собой:
– Заснул ты, что ли?
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«А еще люди Богоспасаемого Острова невероятно распутны. Прелюбодеяние они почитают за искусство, наготу никогда не назовут срамом (слава Господу, что хотя бы в обществе они ее прикрывают!), о целомудрии и стыдливости слыхом не слыхивали. Считается, что долгое воздержание – первая причина болезней духа и тела, а неумелый любовник навлекает позор не только на себя, но и на своих учителей и предков. Люди, готовые рубить головы за неправильно поданный чай, могут открыто обсуждать то, что у нас остается в супружеских покоях… Я вынужден с горечью отметить, что в определенных обстоятельствах мужчины здесь могут спать с мужчинами, а женщины – с женщинами, и это не считается грехом; притом у мужчины кроме жены может быть несчетное количество наложниц, а женщине до брака разрешается опробовать на каком-нибудь юноше знания, полученные от матери или старших сестер.
Не суди меня, читатель, если тебе довелось ознакомиться с этими заметками. Здесь я всего лишь запечатлеваю свои наблюдения, стараясь оставаться честным и бесстрастным, и иногда мне приходится рассказывать о поистине чудовищных обычаях…»
Глава 17. То, что можно исправить
«Подарок другу
я на веере принес —
ветерок с Аги».
Это хайку сложил Кадзуро в первое и последнее паломничество к священному вулкану Аги. Поэзия давалась ему легко, но сочиненным он никогда не хвалился. Манехиро и складывал, и запоминал хайку паршиво, но стихи друга оставались в памяти.
Мог ли он подумать, что ему придется вернуться к склонам Аги, но теперь подобраться к самому его подножию, а не любоваться со стороны? Что Кадзуро будет мертв и уже не сложит никаких хайку, а сопровождать Манехиро станет его вдова – и зачем? Чтобы исцелить от позорного недуга!
Нет, и представить не
