Тэнгу - Мария Вой
«Аяшике!»
– Аяшике!
Голоса Хицу и Цукуми слились в один.
– Проклятье, Хицу! – взревел Аяшике. – Ты ее угробишь!
Возникшие словно из ниоткуда длинные руки обхватили Игураси. Ее взвалили на плечи, и лицо скрылось за золотыми кудрями, мокрыми от пота. Ревя, как медведь, Биру понесся сквозь толпу своих и чужих. Из-под его ног выскочила тень – лиса с выпученными от ужаса глазами, неизвестно кем и как освобожденная.
Аяшике в один прыжок оказался у камня. В голове разлился туман, но в здравом уме и не получилось бы сделать то, что требовалось. Обхватив камень, Аяшике крепко прижался к нему губами.
Несколько монахов пронзительно закричали. Кто-то оттянул Аяшике от камня за шиворот и швырнул на песок, посыпались удары… Но внезапно пала тишина – затих топот, прекратилась возня, умолк даже Кикирики. Все – и Шогу, и монахи – застыли, глядя, как камень покрывается трещинами, а из них бьют лучи холодного света. Высвобождаясь, свет становился все ярче, вскоре смотреть стало больно, но Аяшике терпел – в сиянии начал проявляться женский образ. Пленница была нагой, а за ее спиной взвивались девять хвостов.
Кохэко не врала: в мире не нашлось бы никого прекраснее ее госпожи. Но вдруг тонкие черты Цукуми скрыла маска злорадства. Затем раздался взрыв, и каменная крошка брызнула во все стороны. Аяшике заслонил лицо ладонями, но прежде кицунэ – он готов был поклясться – посмотрела ему в глаза.
– Что вы наделали?! – сокрушался каннуси. – Вы освободили великое зло!..
– Ах, как будет гневаться даймё! – Судя по хохоту, Цукуми отскочила к алтарю с древним монахом. – Что скажешь? Победил кицунэ, старый дурак?
И она вновь залилась певучим смехом. Но ей вторил кто-то еще, и Аяшике, не в силах сдержать любопытство, открыл наконец глаза. Мумия, что все это время лишь созерцала, распахнула рот – из него и вырывалось рывками сухое хихиканье. Каннуси застонал и рухнул перед ожившим покровителем Храма на колени. Остальные монахи последовали примеру, причитая кто мантру, кто слова раскаяния.
А Цукуми тем временем опустилась на четвереньки и обратилась белоснежной лисицей о девяти хвостах. К ней присоединилась Кохэко, казавшаяся рядом с госпожой тощим лисенком, и обе, едва касаясь лапами земли, унеслись прочь.
Долго еще в ушах Аяшике стоял скрипучий смех покровителя Храма, заключившего в камень существо Изнанки. И много позже Аяшике понял, что смеялся тот над самим собой.
На ночном привале никто не был словоохотлив.
Биру досталось больше остальных. Игураси прижимала мокрую тряпку к его синякам, а другой рукой успокаивающе гладила Кикирики, которому Дзие еще не успел нарисовать печать. Оказалось, что Танэтомо освободил Кохэко, но ему сломали руку, и теперь лучник едва сдерживал слезы, боясь, что больше не сможет стрелять. Соба был совершенно разбит и гадал, как Гаркан накажет его за издевательство над святыней.
Аяшике думал, что история повторяется раз за разом. Снова он всех подвел. Лисы убежали, не дав ему никакой награды, даже не поблагодарив, а память Манехиро так и не вернулась.
– Монахи не убили бы нас, – пытался подбодрить его Хицу, когда Шогу отошли от Храма достаточно далеко. – Мы ведь спокойно распрощались. Им велел покровитель – он понял, что затеял грязную игру, и через нас Гаркан наказал его за это.
Аяшике не мог сглотнуть ком в горле. Храм был их единственной надеждой, а стал местом, где они унизили Гаркана и всех богов, не получив ничего взамен.
Маття высказалась прямо:
– Ты видишь сам, Хицу, – удача не благоволит тебе.
Фоэ кивнул, соглашаясь, Хока сощурилась – она ухмылялась под повязкой. Получив поддержку, Маття продолжила:
– Пойдем в Одэ. Там ты нужен, не здесь. Все говорит об этом.
Хицу упрямо промолчал.
Перед сном Аяшике отошел в кусты. Нужду он справил быстро, но долго не решался вернуться к Шогу. Какая-то радость в Храме все же была: за все дни Аяшике ни разу не чувствовал под кожей муравьев, и ни разу Манехиро, заточенный в нем, как кицунэ в камне, не подал голоса. Теперь ногти снова скребли кожу до крови, а под рукой не было саке. По правде сказать, ничего, кроме риса, у Шогу не осталось: монахи, выпроваживая гостей, конечно, и не подумали дать в дорогу припасов.
«Это не мое тело…»
– А вот и ты, – пробормотал Аяшике, но вдруг ему ответил настоящий голос:
– А вот и я.
В густой тьме ночного леса мелькнули рыжие хвосты.
Аяшике бросился за ними не раздумывая. Кохэко уводила его все дальше от лагеря. Лес расступился. Аяшике выскочил на поляну, которую ковром покрывали невиданные цветы: длинные мягкие стебли оканчивались мерцающими соцветиями, с лепестков срывалась блестящая пыльца. Пораженный красотой, он замер, забыл о Кохэко, а когда вспомнил, ее здесь уже не было.
Вместо нее из-за деревьев выступила другая женщина. И Аяшике тут же позабыл о волшебных цветах.
Тело Цукуми больше не светилось, и ничто не мешало любоваться ее красотой. Даже одетая в ветхое кимоно, кицунэ была совершенна. Если бы его попросили описать ее, он бы не смог – да и не взялся бы чернить ее образ убогой речью.
Она приближалась к нему мелкими шажками, с улыбкой предвкушения. Никто на него так не смотрел: казалось, перед Цукуми стоит не усталый обрюзглый боров Аяшике, а сам бог красоты, встретиться с которым она мечтала не одну сотню лет. И, как это было с Кохэко, Аяшике ощутил тяжесть, набухающую в груди. Он догадывался, что за этим последует, и знал, что блаженства ему не испить.
– Я позвала вас, чтобы отблагодарить, – произнесла Цукуми, отводя взгляд, как перед высоким гостем.
– Я не смогу… – Мучение заставило Аяшике зажмуриться. Он почувствовал, как ее руки ложатся на плечи и пытаются опустить на землю. – …принять твою награду, госпожа.
– Аяшике-сан, я думаю, что смогу вам ее дать, – шептала Цукуми с робостью девственницы – так,
