Тэнгу - Мария Вой
Глаза Кохэко вспыхнули во тьме, как подсвеченный огнем янтарь. Нечеловеческая красота юноши, его презрение к Храму и даже заостренные уши вдруг перестали быть загадкой, и Аяшике задохнулся от восторга. Да, эти засушенные монахи наверняка уже забыли, что такое женская красота, и все же без волшебной силы «монашку» не удалось бы притворяться так долго.
– Так ты тоже…
– Не будем об очевидном. – В усмешке Кохэко блеснули острые белые зубки.
Дальше разговор не клеился. Они выпили еще пару чашек саке в молчании, пока Аяшике думал: как Кохэко пыталась вызволить из камня свою госпожу Цукуми, прикидываясь монахом, так и Игураси пыталась спасти его самого, увязавшись за Шогу. Стало тоскливо и гадко от слов, что он бросил ей днем. Хотя в груди все еще ворочалась змея ревности, вскидывавшая голову всякий раз, как визгливый голос Игу произносил имя Хицу, Аяшике вдруг захотел оказаться с ней рядом. Может быть, даже извиниться, если она обижена. А может, познакомить с Кохэко – разве найдется подруга лучше, чем с такой же судьбой?
Когда небо начало светлеть, они вернулись к саду камней.
– Обещал показать, как он убивает! – шепнула Кохэко, а Аяшике подметил, что, подобно Игураси, она продолжает говорить о себе как о мальчишке.
Трудно было не думать о лисах, когда Кохэко в своем оранжевом одеянии принялась прыгать по песку к камню.
– Что ты делаешь! – запоздало зашипел Аяшике, когда Кохэко оказалась рядом с камнем и обняла, насколько хватило рук. Но ничего не произошло. Прижимаясь к камню, Кохэко лукаво сощурилась.
– Хочешь пообниматься с самой красивой женщиной на свете? Подойди, не бойся! Смотри, я же в порядке!
– Ты дитя Изнанки. Соба говорил, что камень действительно убивает все живое…
– Потому что госпожу пленили под вулканом, который в те дни начал источать ядовитые пары. Но мерзавцу Рюноске это было на руку. Госпожа никогда не убивала невинных.
– Что же ты будешь делать? Торчать здесь с ней до конца времен?
– О, я не просто так торчу здесь уже сорок лет под разными именами. Года три назад я выяснил, что у проклятия, с помощью которого этот хрыч, – Кохэко кивнула в сторону монаха-мумии, – заточил госпожу в камень, были свои условия. Гаркан и все боги милостивы: каждый Дар должен иметь лазейку.
– Что же надо сделать?
Кохэко отступила от камня и в три прыжка пересекла сад, а под ее одеянием явственно мелькнул хвост, что замел следы.
– Не монах лишил госпожу свободы, а нелюбовь. Она превратилась в камень, как до того в камень превратилось сердце мужчины, что ее предал. Поэтому, чтобы снять проклятие, мужчина благородной крови должен поцеловать госпожу Цукуми.
Что-то заставило Аяшике отпрянуть, но Кохэко оказалась быстрее: острые коготки впились в его плечи.
– Потому-то этот камень притащили сюда, в Храм под защитой рода Рюноске. Монахи вряд ли помнят, что такое поцелуй, а вы – первые гости лет, наверное, за двадцать! Странно даже, что Хицу из рода Райко сюда пустили: наверное, побоялись отказать… Напомни-ка, Иношиши Манехиро тоже из древнего знатного рода, неправда ли?
– Нет! – вскричал Аяшике, вырываясь из хватки. – Я не буду этого делать! Если монахи заточили в камень кицунэ, что они сделают со мной?!
Кохэко открыла было рот, но ее слова утонули в утреннем звоне колокола. Взгляд метнулся за спину Аяшике, а сама кицунэ превратилась в рыжий вихрь и исчезла во мраке за алтарем. Аяшике обернулся и увидел, что ее спугнуло: тени зашевелились близ монашеских жилищ. Приближалось время рассветной службы.
Весь день он проспал, и во сне его преследовали монахи, виделась то ли Игураси, то ли Кохэко, рыдающая и умоляющая помочь, но он раз за разом отталкивал ее. Аяшике проснулся под вечер, когда пора было отправляться на медитацию. Мысль о том, чтобы помочь лисам, он гнал, удивляясь, что их беда его так сильно взволновала. Но стоило ему сесть перед камнем, как голос Цукуми коснулся сознания.
«Отстань от меня, – повторял он, как мантру. – Я не могу тебе помочь».
«Я дам тебе все, что попросишь».
Словно подтверждая его слова, возник монах – не Кохэко, кто-то другой, огромный, как Соба, и еще более угрожающий, с палицей на поясе, каких Аяшике раньше у служителей не видел. Монах застыл у алтаря и, кажется, собирался так простоять всю ночь.
«Они убьют меня и всех остальных. Я не тот, кого ты ждешь».
«Ты прав, – четко проговорила Цукуми. – Ты трус. Поцелуй труса ничего не стоит».
Кохэко той ночью так и не появилась.
У Аяшике осталась лишь одна, последняя ночь.
* * *
Игураси шла к поляне за Храмом, на которой занималась с Маттей и Хокой, когда чья-то рука схватила ее за шиворот и оттащила в кусты.
– Выслушай меня, Игу! Скажи, что я не рехнулся!
– Ты давно рехнулся. Все это знают.
Грубость, которую Игураси всю жизнь терпела, на сей раз не хотелось прощать. Теперь она знала, что достойна лучшего обращения. Никто из Шогу, даже вспыльчивый Ринго, даже гордая Маття, не ставили ее ниже себя. Только Аяшике, лишившийся власти, продолжал вести себя так, словно Игураси все еще была его вещью. После их ссоры Маття заметила: «Слугам хотя бы платят, вассалам вверяют свою жизнь. А твою жертву он даже не заметит».
Она ожидала, что Аяшике разъярится или начнет причитать, но ничего из этого не последовало.
– Просто выслушай!
Любопытство пересилило, а когда Игураси дослушала историю, от обид не осталось даже послевкусия. Теперь она понимала, почему Аяшике аж трясся от волнения: ей и самой хотелось визжать и прыгать.
– Ты хочешь ее освободить?
– Они выпотрошат меня в том же саду, если я это сделаю.
– А если ночью, пока все спят? Не поймали же вас с Кохэко – может, и тут обойдется?
– Может. А что, если нет? Я понятия не имею, как раскалываются камни, в которых заточена кицунэ. И если она успеет сбежать, то мы – точно нет…
– Нужно рассказать Хицу! – перебила Игураси. – Пусть подготовит Шогу, пусть они тебя защитят!
– А Хицу зачем в это лезть? Но я не могу выбросить этих лис из головы! Они как
