Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Он не знал, кто именно начал эту игру. Он знал только одно: она уже идёт. И теперь в ней участвует и он сам.
* * *
20 декабря 1937 года.
Утро началось с того же серого света, что и всегда в это время года. Кэндзи проснулся ровно в шесть тридцать семь — на три минуты раньше будильника. Лёгкий туман за окном делал крыши соседних домов расплывчатыми, словно кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой. Он встал, прошёл в ванную, побрился холодной водой, надел свежую рубашку и вчерашний костюм, аккуратно завязал галстук узлом «четверть виндзора» и только тогда позволил себе сесть к столу и ещё раз открыть потайное отделение бумажника.
Листок лежал на месте. Те же строчки, написанные вчера ночью ровным, чуть наклонённым почерком. Кэндзи перечитал их дважды, потом закрыл бумажник и убрал в ящик.
В редакции «Асахи симбун» он появился без десяти девять. Утренний выпуск уже ушёл в типографию, в коридорах стоял запах свежей краски и кофе из жестяных кофейников. Кэндзи поздоровался с вахтёром, поднялся на свой этаж, кивнул двум репортёрам, которые курили у лестницы, и прошёл в свой кабинет.
Сел за стол. Разложил перед собой папку с материалами на сегодня: заметка о зимних поставках угля в Тохоку, интервью с директором текстильной фабрики в Кавасаки (нужно сократить на семь строк), репортаж о рождественской иллюминации в универмаге «Мицукоси» (фотограф обещал принести отпечатки к обеду). Всё привычное.
И всё-таки он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей.
Он давно знал, что премьер-министр Накамура относится к нему с особым вниманием. Не с ненавистью — скорее с той же холодной настороженностью, с какой коллекционер смотрит на редкую, но потенциально опасную бабочку. Кэндзи никогда не писал ничего открыто враждебного. Он вообще старался не писать ничего, что можно было бы однозначно назвать «враждебным». Но он задавал вопросы. Иногда вслух. Иногда — в частных беседах. Иногда — в статьях, которые потом из номера вынимали на последней стадии вёрстки.
Накамура это знал. И Кэндзи знал, что Накамура знает.
Но вчерашняя слежка была слишком… демонстративной.
Если бы это работали люди из особого отдела Кэмпэйтай или токийской полиции, они бы никогда не позволили себя так легко заметить. Один человек на хвосте — это грубая работа. Настоящие профессионалы ходят звеньями: первый ведёт, второй страхует с противоположной стороны улицы, третий ждёт на перекрёстке впереди, четвёртый садится в трамвай на следующей остановке. Когда объект делает круг, звено меняется местами, как фигуры в танце. Человек остаётся в центре, не подозревая, что вокруг него постоянно движется невидимый хор.
Вчера же был один агент. Довольно заметный. И он ушёл, едва его обнаружили.
Значит — это либо очень плохой исполнитель (что маловероятно), либо исполнитель, которому поставили именно такую задачу: быть замеченным.
Кэндзи откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.
«Если цель — испугать, — подумал он, — то цель достигнута. Я испуган. Теперь важно понять, кто хочет, чтобы я был испуган, и зачем».
Он заставил себя вернуться к работе. Открыл папку, взял красный карандаш, начал править. Каждые десять—двенадцать минут поднимал взгляд и осматривал коридор через приоткрытую дверь. Никто не стоял там слишком долго. Никто не смотрел в его сторону дольше положенного. Всё было как всегда.
Обед он провёл в редакционной столовой. Там он взял рис с жареной рыбой, мисо-суп, маринованную редьку. После обеда вернулся в кабинет и закончил правки к двум часам дня.
В четыре часа он вышел из редакции — раньше обычного, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно. Сказал помощникам, что идёт брать интервью у одного из директоров больницы Сент-Лука (интервью действительно было назначено, только на послезавтра).
На улице постепенно темнело. Фонари зажигались один за другим. Кэндзи пошёл в сторону Гиндзы, но не по прямой. Сначала он дошёл до перекрёстка у Мицукоси, постоял у витрины, глядя на выставленные манекены в зимних пальто, потом развернулся и пошёл в обратную сторону, к Нихонбаси. Там он зашёл в книжный магазин «Марудзэн», поднялся на второй этаж, долго листал новый том энциклопедии по современной металлургии, купил его и вышел с пакетом в руках.
Никого.
Он спустился в метро, проехал две станции, вышел на Синбаси, прошёл через подземный переход на другую линию, поднялся наверх, купил пачку сигарет «Хоуп» в ларьке, закурил, постоял у фонаря, глядя на поток людей. Потом пошёл дальше — к реке Сумида.
Ни одного человека, который бы повторял его маршрут больше двух поворотов подряд.
Он сделал ещё один круг: от моста Эйтай до станции Асакуса, потом обратно по набережной. В одном месте специально остановился у лотка с жареными бататами, купил пару штук, подержал в руках горячий свёрток, подул на пальцы. Никто не замедлил шаг. Никто не отвернулся слишком резко.
К половине восьмого Кэндзи окончательно убедился: сегодня за ним никто не идёт. Это не принесло облегчения. Наоборот.
Если вчера был одинокий «пугатель», а сегодня — никого, значит, вчерашнее представление имело именно такую цель: посеять в нём ощущение, что за ним следят, но не слишком профессионально. Чтобы он начал думать, что это не Кэмпэйтай. Чтобы он начал искать других возможных заказчиков. Чтобы он начал нервничать, гадать, кому именно он перешёл дорогу на этот раз.
А вариантов было немало.
А может, дело вообще не в статьях. Может, дело в том, с кем он вчера пил сакэ. Харуо Сато никогда не был диссидентом. Но он был человеком, который слишком много знал о провинциальных арестах. И слишком охотно делился этим знанием после третьей чашечки. Возможно, следили за Харуо и за теми, с кем он общается.
Кэндзи дошёл до парка Уэно. Скамейки были пустые, только одна была занята пожилой парой. Он сел на пустую скамейку, развернул пакет, съел остывший батат. Посмотрел на часы. Двадцать минут девятого.
Он встал и пошёл домой самым коротким путём.
В квартире было тихо. Он включил свет, поставил чайник, достал из шкафа чашку, вымыл её и заварил чай. Потом сел за стол и открыл блокнот. На новой странице написал только одну строчку:
20 декабря. Слежки нет. Ни одного повторяющегося лица за четыре часа.
Ниже добавил:
Вероятно, цель вчерашнего — предупреждение. Не арест. Не обыск. Предупреждение.
Он закрыл блокнот. Допил чай. Потом встал, подошёл к окну и опустил жалюзи.
В темноте за окном лежал
